Тоннель

 — Для своих и строили, куплено у них все! Денежки, наверно, собрали тихонько!

И все опять заорали.

— Да совести нету у них!

Тетя в шортах рыдала, и кто-то еще рыдал, а кто-то полез на Майбах, и снова загавкал бледный мужик с кобурами под пиджаком — отошли, отошли, сказал! Водитель автобуса понял, что вся бодяга пойдет сейчас по новому кругу, мысленно застонал и прижался спиной к стене. Ему было совсем уже худо.

— Я не понимаю просто, как мы будем выбирать! — жалобно сказала очкастая дама, которая недавно предлагала спать по очереди. — По какому принципу — женщины и дети? Да все равно же больше получается!

По красным щекам у нее градом лил пот.

У всех по лицам градом катил пот, как если б они толпой набились в парилку. Ладони у водителя автобуса стали совсем мокрые, и дробовик тоже стал горячий и скользкий. Но горячее всего была тяжесть в паху, раскаленный колючий шар, который внутри едва уже помещался.

— Принцип простой, — сказала мордатая баба, которая тоже распухла и налилась, только цвета была серого, как утопленник. — Убежище должно быть жизнеспособно, и в первую очередь нужны специалисты: врачи, инженеры, ученые.

Биологи, химики. Все должны приносить пользу...

— Пользу?! — завизжала тогда очкастая дама, и красные щеки у нее затряслись. Капли брызнули в разные стороны. — А от тебя какая там польза, чего-то я не пойму!

— Что? — вопили из задних рядов. — Что она сказала?

— Специалистов, говорит, будут брать!

— И больше никого, что ли?

— Господи, да с ума они посходили...

— А какие специалисты? Не слышно!

— То есть как это — больше никого?!..

Передний ряд закачался и пополз вперед.

Очкастая дама, брезентовый в кепке, зареванная тетка и кто-то еще лысый вывалились из него, и вернуться им стало некуда. На Майбах карабкались уже чуть ли не трое, которых давили сзади.

— Назад! На месте стоять всем! — кидался рябой мужик с кобурами, похожий на мелкую собаку, привязанную к крыльцу, и только оглядывался на мордатую бабу, которая вообще стояла теперь в непонятном каком-то коматозе, закрыла глаза и не делала совсем ничего.

Сейчас лопнет, понял измученный водитель автобуса сразу про всё, но главное — про горящий свой мочевой пузырь.

Или может, уже лопнул, и как раз поэтому так больно.

— Послушайте, я прошу вас! — раздался вдруг зычный голос, и водитель автобуса из последних уже сил повернулся на этот голос, уверенный, что увидит батюшку — седого и старого, с бородой и крестом. Конечно, ну как он забыл-то про батюшку. — Прошу вас! — повторил седой и старый, но без креста и черного платья, а в чем-то, наоборот, белом, заляпанном спереди бурыми пятнами, и сам тоже темный, носатый.