Тоннель

Ее тоже задело, кровь стекала у нее со лба по лицу, хотя, может, и нет, потому что в крови были все. И задетые дробью, и те, кого поломали в давке, и другие, кто нес их сюда на руках и растянутых одеялах, и сам маленький стоматолог, который накладывал правильный жгут человеку с оторванной кистью (напрасно), а теперь точно так же напрасно пытался не дать истечь кровью человеку с десятью кусками свинца в боку. Стоял возле него на коленях, прижимал и менял разбухающие салфетки, потому что никак иначе помочь не умел. Как не умел отличить раненых от невредимых, тяжелых от легких, и вообще не знал, что ему делать со всей этой болью и криками, которые сам зачем-то собрал в одном месте; а точнее — знал, что не знает. Общий курс медицины он забыл с облегчением сразу после диплома, потому что тогда еще понял, что для этого не годится. Потому что он обманул их, ведь он был не врач. Ненастоящий врач, никогда о себе так не думал, а теперь опять зачем-то вмешался и, неизбежно — он ясно увидел, что так и будет, — просто продлит их страдания.

— Делать вы будете что-нибудь или нет?! — повторяла жена человека с дробью в боку. — Ну течет же, вы делать что-нибудь будете, говорю, ну чего вы сидите-то... просто!.. так! — и на слове «так» замахнулась вдруг и ударила маленького стоматолога в плечо кулаком.

Плечи у него затекли, пальцы ломило, салфетки снова промокли. И еще у него опять страшно ныла спина, сильнее даже, чем раньше. Сделать ему надо было сейчас только одно — убрать руки, но даже этого он почему-то не мог.

Человек, из которого вытекала кровь на банное полотенце в полоску, шевельнулся и заморгал.

— Не давите, чего вы так давите, больно... — и пожаловался: — Пол холодный.

Асфальт был горячий и липкий, и все вокруг было липкое и горячее, мокрое — и воздух, и полосатое полотенце, и сам стоматолог, который поэтому не любил ни тропические курорты, ни баню, а летом всегда ждал зимы. Чистой белой зимы, и чтоб лес, и бежать на лыжах, а с деревьев неслышно падает снег. Стоматолог зажмурился и представил лыжню, тишину и еловые ветки, опущенные до земли.

— Это вы доктор? — спросили рядом, и ему опять постучали в больную спину, как в дверь.

Он обернулся, чтоб крикнуть уже наконец, что нет, он не доктор, разве не ясно, но не крикнул, потому что увидел попа. Настоящего батюшку в рясе, с пышной седой бородой и крестом. На короткий ужасный миг стоматологу показалось, что явился батюшка отпевать или, как там у них, принимать покаяние и предложит все это сейчас человеку с дробью в боку и его сердитой жене. Или даже не станет и предлагать, а начнет прямо сразу крестить, возлагать красивые белые руки и что-нибудь запоет.