Тоннель

И хоть бы скорее открыли уже эти проклятые ворота, потому что дальше будет только хуже и рассчитывать, ясное дело, больше не на что, а чего вы хотели, забыли, в какой стране живем.

Но собрать из этих разрозненных слухов какой-нибудь мало-мальски достоверный отчет у него бы не вышло, а соврать своему желтолицему шефу Валера за двадцать восемь лет службы еще не осмелился ни разу. И теперь с каждой минутой невинная хитрость, с которой он начал свой поход, неумолимо превращалась в обман, в прямое невыполнение приказа, а то и в саботаж, а принять какое-то другое решение или даже просто ускорить шаг он был уже не в силах и просто шел вперед обреченно, как старая лошадь на бойню.

И тут впереди наконец показалось спасение — навстречу ему, уверенная и как всегда хмурая, шагала светловолосая дылда, а рядом топал такой же рослый и белобрысый молодой полицейский, и были они в этот прекрасный миг похожи на брата с сестрой из какой-нибудь древней былины или даже на ангелов, могучих воинов света, несущих ему, Валере, избавление и надежду.

— Чего ж вы так долго! — вскричал Валера и распахнул руки. Ни разу в жизни он этой проклятой бабе так еще не радовался. — Меня послал уже, — продолжил он с осторожным упреком. — Доклада требует.

— Доложим сейчас, — бросила она, не останавливаясь, и прошла мимо.

— Так это, — сказал Валера, разворачиваясь и прибавляя шагу, — если у вас дела еще какие-то, тогда, может, это... давайте я схожу. Скажите просто, что передать...

— Я сама, — отрезала она и пошла еще быстрее.

Парнишка-полицейский тащился за ней послушно, как военнопленный, и даже не оглянулся.

Из-за плотно задраенных окон в кабине Газели скоро стало совсем жарко, воздух загустел и испортился. Вокруг уже минут пятнадцать было тихо, никто больше не кричал и в дверь не барабанил, но экран из фольги, которым они загородили стекла изнутри, юный водитель поднять так и не решился. Никакой прочности эти серебристые шторки стеклам, конечно, не добавляли, и скорее всего, из-за плотной фольги температура и росла так быстро. К тому же не видеть ничего тоже оказалось страшно, даже страшнее, чем видеть. Он сидел в горячем полумраке, скорчившись в пыльном велюровом кресле, дышал часто и впрок, как человек, которого заколотили в бочку и бросили в реку, и старался не думать о том, что люди, которые недавно кричали на него и раскачивали машину, могут по-прежнему стоять там, снаружи, совсем близко, только теперь молча. Ожидая, например, какого-нибудь приказа, или разрешения, или просто момента, когда кому-то из них надоест ждать и он выбьет окно. Но с другой стороны, они ведь и правда могли разойтись. Отвлечься, пойти искать воду в другом месте, и тогда поднять сейчас экран и показаться им означало напомнить о себе.