Тропами вереска

Оказалось, что стою почти у заводи, рядом коряга торчит, черными склизкими сучками вспарывает водную гладь. И мелко, по пояс всего – вот уж навел Шайтас морок, ведь почудилось, что глубже пропасти озерцо…

Ильмир меня к себе прижал, и весь страх прошел, как и не было.

– Испугалась! – пискнула я, затихнув в его руках. И прислушиваясь настороженно. Но Шайтаса я рядом не чуяла, как ни старалась. Снова посмотрела на служителя и, не сдержавшись, захохотала. Да и как не смеяться, если светлые волосы зеленцой отливать стали, бурые водоросли как шапка на голове, а на плече головастик примостился! Он тоже хмыкнул, меня разглядывая, а я смутилась. Да уж верно, и у меня вид не лучше – кикимора болотная!

Ильмир руку поднял, снял с моих волос желтую кувшинку, что возле уха повисла, тронул теплыми пальцами, стирая с моего лба грязь.

– Ну вот, был я чудищем лесным, а стал – озерным, – улыбнулся Ильмир и задумался. Но из рук меня так и не выпустил. – Вот же странность. Помню про лесное чудище и себя, с лицом опухшим, а где то было – не знаю. И на вас, Вересенья, порой смотрю, и чудится разное…

– Что чудится? – затаила я дыхание.

– Что держать вас в объятиях – самое правильное в моей жизни, – прошептал он. – Не понимаю…

Ливень стих, и тучки, мною притянутые, расползлись лениво в разные стороны, обнажили круглолицую луну. Она глянула сверху ласково, рассыпала в воздухе серебряную пыльцу. Мы снова рассмеялись, не в силах отвести друг от друга глаз, и разом вспыхнули травяные и озерные светлячки, зажглись множеством крошечных звездочек, зелеными огоньками расцветили заводь и камыш, то угасая, то снова вспыхивая.

– Красиво как… – прошептал Ильмир восхищенно.

– Огоньки проснулись – цветение папоротника предвещают, – вздохнула я.

– Скорее бы, после срединной ночи раскроется вереск, и нежить до осени успокоится, а то неладно в этих краях, и мне тревожно. – Служитель тряхнул головой, отгоняя злые мысли, и улыбнулся мне. – Пойдете со мной на праздник? Через костер прыгать?

Я хотела спросить, а как же Велена, но не стала. Не тот человек служитель, чтобы за спиной у невесты что-то делать – раз меня зовет, значит, сам все решит и с княжной объяснится. От радости сердце запело соловьем, зазвенело весенней капелью.

– Помните, говорил, что буду прощение просить?

– Так вот, лучше за несколько поцелуев сразу!

И снова к моим губам прижался, нежно, ласково, лишь на миг, а потом подхватил решительно и понес на берег.

– Давайте выбираться отсюда, а то вы совсем замерзнете. – Он вышел из воды, осторожно поставил меня на землю, осмотрелся. – Возвращаться нужно, ночь к заре клонится. Я вас провожу и прошу: не ходите больше одна по лесу, я за вас тревожиться буду.

Я хмыкнула, но кивнула.