Тропами вереска

Он от стены отвалился и за дверь выскочил, словно Шайтас за ним гнался. Вот и хорошо: поостережется в другой раз на ведьму смотреть…

Залезла в теплую воду и глаза блаженно закрыла. Так и лежала, пока звезды на небе не засияли, а меня в сон не потянуло. Вылезла, оделась, выглянула во двор. Ильмир у коряги стоял, на которую я горшки сушиться вешаю. Услышал скрип двери, вскинул голову.

– Убери, – приказала я.

Сама ушла в закуток, села на лавку, слушая, как он воду выносит. Дурак, водицу в землю льет, а сам молитвы шепчет, чтобы Светлый бог скверну ведьминскую принял и связал. Дух лесной, наверное, от такого непотребства в своей норе перевернулся.

Когда все убрал и напротив уселся, я хлебушек жевала. Служка посидел, рассматривая меня, подумал.

– Какая? – не глядя на него, рыкнула я. – Страшная? А ты думал, я в водичке помокну, красоткой стану? – и рассмеялась.

Служитель даже не улыбнулся, сидел как статуя, только глазами блестел.

– У тебя на спине шрамы. От плети, – вдруг бросил он.

– И что? – усмехнулась я. – А еще там струпья и бородавки. И хвост. Или их ты не заметил? На дивный стан мой любовался?

Он промолчал, смотрел только, и я опять разозлилась. И чего прицепился? Сдались ему мои шрамы!

– Раз уж мы о сокровенном заговорили, может, и ты себя покажешь, – протянула я, облизываясь. – А то ходишь в своей рубашке, а мне воротничок глаза слепит. Да и соскучилась я по мужскому телу…

Единственное, по чему я соскучилась, – это по лежанке своей. Притомилась и после купания разнежилась, глаза уже слипаются. Но вот любопытство ненужное лучше сразу отбить, чтобы больше охоты не возникало.

– Так что, покажешь, каков ты, а, служитель? Или стесняешься, как девица? Да ты не смущайся, я лишь посмотрю. Ну, может, пощупаю чуток, от тебя же не убудет? – издевалась я. А сама зевоту еле сдерживаю. Вот же напасть на мою голову. Тенька и та уже спит под лавкой, даже похрапывает во сне.

Служитель сидел, глаза опустив и кулаки сжимая. На щеках два белых пятна от злости и ненависти проступили. А потом встал и рывком свою рубаху стащил, кинул на лавку. Развязал тесемку на штанах, потянул. Голову поднял, а на лице такое омерзение, что можно ведрами черпать.

Я встала и ушла к лежанке, даже не сказала ничего. Легла, свернулась клубочком, зарубки на бревне считая.

Ильмир постоял возле лавки – видимо, не знал, что дальше делать, то ли за мной идти, то ли спать ложиться. А я почувствовала, как внутри горько стало. Красивый он был, служитель. Плечи широкие, кожа золотистая, под ней мышцы сильные, литые. Так и хочется ладонью тронуть. Живот плоский, безволосый, а я-то думала, у всех мужчин на теле шерсть черная, звериная… Уткнулась носом в лоскутное одеяло, полежала так. А на душе только гаже делается.

Встала рывком и к двери пошла.