Царица темной реки

Видимо, только что покормила хрюшек, которых у нее было именно что две – в свинарнике раздавалось громкое чавканье и довольное похрюкивание, так сказать, на два голоса.

Следователь распахнул хлипкую калитку, вошел во дворик первым и сказал самым дружелюбным тоном:

– Утро доброе, бабушка! Гостей принимаете?

– Так ить с радостью, мил человек! – моментально откликнулась старуха. – Гость в дом – Бог в дом. Проходите, проходите. По какой же такой надобности сразу трое официэров к убогой старушонке пожаловали? Выбачайце, любопытство старуху гложет…

Ах, как она была доброжелательна, как лучилась доброй улыбкой! Хоть картину с нее пиши: «Самая добрая бабушка Полесья». Что ж, слышал я от стариков: ворожея и колдовка (ни в тех, ни в других я не верил, в жизни не попадались), будь она трижды злая и душевредная людям, вовсе не обязательно будет крючконосой уродиной с непрятнейшим лицом…

– У вас ведь живет Алеся Яновна Гармаш?

– А как же! Не все времечко, правда, но по неделе, так прикинуть, и у меня. У отца за рекой молодой-то скучновато: там всего и есть что три хутора, и нет у нее там ровесниц, что годились бы в подружки. А здесь деревенька хоть и маленькая, у нас по сравненью с заречными хуторами – многолюдство.

– А как же ж. На кухне хлопочет, завтрак готовит. Помогает, дай ей Боже здоровья и завидного жениха, и в том, и в этом. Не знаю, что без нее и делала бы, немощь ходячая…

Прибеднялась бабуля самым откровенным образом: ни в ее походке, ни в движениях не было и тени старческой дряхлости. И самогонку вчера, сам видел, потребляла отнюдь не воробьиными глоточками.

– Отлично, – сказал Минаев. – Вот с ней мне и нужно поговорить по служебной надобности.

– Ну, коли так, прошу в хату. Служба – дело серьезное, мы понимаем, хоть и живем в дремучести. Прошу.

И она первой засеменила к ветхому крылечку, опять-таки без всякой старческой немощи. Я пропустил вперед старших по званию и вошел последним. Слева, судя по расположению печной трубы, и помещалась кухня. Вход был задернут полинялой ситцевой занавеской, и из-за нее доносилось звяканье посуды. Лявониха провела нас в горенку, маленькую, бедновато обставленную, но чисто прибранную, с потемневшей иконой в углу. Показала на стол, покрытый чистой белой скатеркой с красной вышивкой понизу:

– Садитесь, гости дорогие, – и добавила виновато: – Вот только табуретов у меня только два, больше и не нужно, забыли старуху совсем, гости не ходят, подружки давно уж в горних высях…

– Ничего, – сказал Шалин, – я человек не гордый, я и на подоконнике посижу, удобный он у вас… с вашего позволения, конечно.

– А чего ж не позволить, не в обузу. Садитесь, а я пойду Алеську покличу.

И проворно вышла, немочь мнимая. Шалин уселся на подоконник, шириной вполне для этого подходящий.