Цепи его души

Всевидящий, это же было потрясающе!

Как они играли! Сколько чувств вложили в каждую сцену!

— Шарлотта! — Орман перехватил меня на середине лестницы.

Перехватил и прижал к себе, не опасаясь, что это кто-то может увидеть. Впрочем, сейчас не опасалась и я: мне было все равно, кто на нас смотрит, и как.

— Отпустите! — я забилась в его руках. — Отпустите, отпустите, отпустите! Вы такой же, как все они! Вы лицемер!

— Неужели? — Он продолжал меня удерживать, но уже не так сильно. Лицо его, обрызганное светом фонарей и искрами падающего снега, сейчас казалось выточенным из мрамора. — И в чем же заключается мое лицемерие?

— В том, как вы поступили!

— Как я поступил, Шарлотта? Увел тебя из зала? Да, и сделал бы это снова. Ты не понимала, что творишь.

— То есть по-вашему, стоило просто встать и уйти?

— Стоило. Ни к чему привлекать к себе лишнее внимание.

От неожиданности я только моргнула.

— Это мне говорите вы?!

Орман наградил меня тяжелым взглядом, но промолчал.

— Не вы ли говорили, что мнение общественности — не то, о чем стоит заботиться?

— Говорил, — холодно произнес он. — Пока не узнал тебя.

— При том, что когда я это говорил, мне не за кого было бояться.

Замерла в его руках, вглядываясь в лицо, в раскаленные золотом глаза. Только они сейчас и согревали.

— Однажды я уже позволил им причинить тебе боль, Шарлотта. Не хочу, чтобы это повторилось.

От того, как это было сказано — низко, опасно, моя ярость утихла. Растворилась, рассыпалась пылью или перетекла в силу его голоса, оставив после себя лишь горечь разочарования.

— Думаете, мне есть дело до них? — я указала в сторону то и дело раскрывающихся дверей, проливающих на ступени свет. Свет, который больше не казался теплым. — До тех, кто мог так поступить? Нет, месье Орман. Эти люди больше не способны причинить мне боль.

Он покачал головой и подал мне руку.

— Пойдем, Шарлотта. Прошу.

В его голосе больше не было приказа, только усталость. Возможно, именно это и заставило меня принять предложение. А может быть, странное свечение в его глазах, от которого становилось не то горячо, не то страшно.

Экипаж нам подали быстро: еще бы, сейчас, когда они отъезжали один за другим, задержка грозила немалыми неприятностями. Недовольные аристократы и свет общества Лигенбурга расползался по своим теплым норкам, чтобы втайне от всех сокрушаться по поводу «ужасного спектакля», который им пришлось посетить. Примерно так я представляла себе вечер поскупившихся на аплодисменты снобов. Ладно бы все остальные, но… ее светлость?! Ведь она сама играла в театре! Почему смолчала? Почему не выступила вперед? Ее уж точно поддержали бы, ее и герцога. Но она предпочла остаться в стороне.

На руку снова что-то капнуло, и я быстро отвернулась к окну.