Жестокие игры в любовь

 — А меня… ну, не знаю… Может, согласишься сходить со мной куда-нибудь? Например, поужинать в ресторане?

* * *Со следующей недели «неполный» и «гибкий» график превратился практически в режим нон-стоп. Хорошо хоть мать теперь взяла на себя уход за бабушкой.

Ярик гонял всех моделей как проклятых с утра и до вечера. Спрашивал жестче, чем на экзамене у самого вредного препода. Требовал знать о компании, которую они будут представлять на форуме, всё от и до. На любую ошибку или даже просто заминку разражался руганью. Что уж говорить про остальных, если самой Алине досталась пара крепких словечек.

У Мики никогда не было проблем с заучиванием информации, даже той, которую она плохо понимала. Так что и тут отвечала так, будто сама проработала в «Байкальской энергетической компании» лет десять, не меньше. Но зато к ней у Ярика были другие претензии.

— Микаэла, ты же не Снежную Королеву играешь, ты — живая реклама. Мало улыбаешься. Мало мимики. Ты должна всем своим видом показывать, как рада мне, как жаждешь рассказать всё, что знаешь и даже больше. Ты должна не просто выдавать сведения, ты должна меня обаять так, чтобы мне отходить от тебя не хотелось. Боже, у тебя и улыбка такая, как подачка нищему… Ну, серьёзно, я чувствую себя рядом с тобой приставучим попрошайкой, а должен — самым желанным гостем.

Но когда Мика принялась по его требованию улыбаться, как ей казалось, радостно, Ярик замахал руками:

— Ой, нет! Не надо. Лучше будь Снежной Королевой. Так хотя бы ты выглядишь естественно. Значит, так. Стоите всегда с Алиной вместе. Алина — улыбается, Микаэла — отвечает на вопросы и рассказывает. Будете работать комплементарно.

В долгожданный перерыв все буквально валились в кресла, стеная и жалуясь. Только Алина и Мика не позволяли себе ныть, словно не желая друг перед другом показывать хоть какую-то слабость.

Мика интуитивно чувствовала, что Алина изменила к ней отношение. Она больше не смотрела на неё свысока, как недавно. Она относилась к ней, скорее, как к равной и… как к врагу. И это ощущение было таким сильным, почти осязаемым.

Алина всё реже пыталась её ужалить словом, да почти и не цепляла совсем, разве что хмыкала себе под нос изредка, но тем сильнее казалась её неприязнь, если не сказать ненависть.

Во время перерыва Мике позвонил Лёша, судя по пропущенным — не первый раз за день. Воспользовавшись предлогом, она вышла на балкон поговорить без чужих ушей.

Лёша теперь звонил часто, передавал новости об отчиме, спрашивал, готова ли мать дать показания, да и просто интересовался, как дела.

Про свои дела Мика отвечала уклончиво.