Жестокие игры в любовь

Да его, пижона этого, обласканного и избалованного, невозможно даже представить в убогих больничных стенах, где пахнет страданием и болью. Это он, Лёша, знает изнанку жизни и ничего не боится, не то что этот.

Студента он подловил на улице. Тот и так нервничал заметно, а, увидев Лёшу, едва в обморок не свалился.

— Я тебя предупреждал: никому ни слова? Откуда там взялся кто-то второй?

— Я про тебя ничего не говорил. Клянусь! Я же не сошел с ума. Но я не говорил ему, кто заказчик. Да он и не спрашивал. Это Тимоха. Тимофей Мирошниченко. Сын этого… депутата, короче, какого-то. Мажорик, но торчок. Он уже второй год ко мне таскается. И вчера поймал меня в подъезде и увязался следом. Я говорил ему, мол, занят, позже приходи, но он упёртый. Все равно потащился за мной, — обливаясь потом, оправдывался Студент.

— Дебил, — Лёша коротко и резко ткнул кулаком ему под дых. Студент согнулся пополам, закашлялся. — Запомни, сморчок, если мое имя где-нибудь всплывёт…

Говорить тот не мог, только мычал, кашлял и мотал головой.

* * *Микину сумку Лёша вчера ещё нашёл в проходе, забрал пока себе. Потом, решил, выбросит. А пока взял ключи и не удержался — наведался в её квартиру. Может, и зря. Потому что едва зашёл, как его затрясло. Увидел разложенный диван, на котором наверняка они и… Он сжал до хруста кулак.

Пусть и не было явных следов, но он, как волк, чувствовал на каком-то подсознательном уровне недавнее присутствие здесь Колесникова. Буквально осязал его. Или ему уже так казалось на фоне последних происшествий. Но это сводило с ума.

Тем не менее Лёша методично и аккуратно обследовал все шкафы, все полки, заглянул в каждый ящик. Наткнулся на её халат и припал к нему носом, несколько раз глубоко вдохнул. От мягкой ткани пахло ею, Микой. От этого запаха перехватило в горле так, что веки защипало. Он крепко зажмурился, стиснул челюсти до скрежета."

"Нет, отпустить он её уже просто не сможет…

* * *На следующий день Лёша едва дождался вечера, когда получилось выкроить жалких полчаса и заехать к ней в больницу. И то уже перед самым закрытием. Его и пустили только потому, что он из полиции.

Думал, быстро забежит, занесёт ей фрукты, соки и снова на работу. А вот завтра сможет побыть с ней долго, хоть весь день.

Взбежав на второй этаж, он стремительно прошествовал по коридору мимо поста медсестры, которая, конечно, и слова ему не сказала. Открыл дверь, шагнул в палату и окаменел. Даже сердце, казалось, перестало стучать, тоже обратившись в камень.

Они оба — Мика и Колесников — полулежали на кровати в обнимку. Пошло, бесстыдно. Он ещё и целовал её, а она… она улыбалась так, как ему никогда не улыбалась.