Ты мой закат, ты мой рассвет

«Защити нас, умоляю…» — слабый голос в голове и абсолютно белые — белее стен больничной палаты — щеки.

Сжимаю в кулак ладонь, которой держал за руку моего Очкарика.

Как дурак вспоминаю видео в телефоне, которое зачем–то прикрывал ладонью.

Какой смысл в том, чтобы владеть целой кучей всякой бесполезной бездушной херни, если не можешь спасти то единственное, что спасти обязан?

Если с ребенком что–то случится…

Я прижимаюсь лбом к холодной стене.

Прячу руки в карманы джинсов.

Это просто не должно случиться.

Потому что я понятия не имею, как пережить все это.

Мы с Очкариком как кегли: поднимаемся и снова падаем, и снова поднимаемся, чтобы грохнуться.

Слышишь ты там, наверху, шутник, тебе, блядь, не надоело над нами издеваться?! Я сбрасываю несколько звонков, даже не глядя, кто там. Выключаю мир наглухо.

Если бы месяц назад меня спросили, хочу ли я детей, я бы сказал, что не в ближайшее время точно, держа в уме, что в принципе не прочь остаться бездетным и просто жить в свое удовольствие, не сидя на поводке садиков, школ, ночного плача и прочих прелестей «родительства».

Когда возник вопрос о возможной беременности Очкарика — тупо разозлился, сорвал по живому пластырь с незажившей старой раны.

Потом тупо стало даже… хорошо.

А сейчас хочется только одного — чтобы с моей женой и нашим ребенком все было хорошо.

Все остальное — обычная материальная херня, на которую можно заработать.

Когда дверь палаты открывается, я тупо трушу сделать хоть шаг навстречу доктору. Первый раз в жизни ссыкливо сделать шаг и услышать, что все пошло по…

— Все хорошо, Антон. — У этого мужика в белом халате вымученная улыбка. — Придется беречься, но ребенок в порядке, ваша жена тоже. Но будьте готовы к тому, что, возможно, большую часть беременности она проведет под присмотром врачей. Здесь.

Я выдыхаю и скупо, по–мужски, с благодарностью пожимаю ему плечо. Даже «спасибо» сказать не получается — так сдавило глотку. Можно выдохнуть.

Но выдохнуть особо не получается, потому что у меня уже буквально разрывается телефон. Сначала хочу на хрен его вырубить — завтра первый рабочий день после праздников, и, скорее всего, меня уже начинают ковырять по работе и всем тем делам, которые придется раскручивать и выводить на чистую воду на благо государства и налогоплательщиков.

Но на экране одно слово — Теща.

Я знаю, что у них с Очкариком до сих пор какая–то особенная связь и даже если все хорошо и прогноз не обещает никаких метеоритов в сторону нашей планеты, они все равно регулярно созваниваются — дважды в день и иногда чаще. И им всегда есть, о чем поговорить. Видимо сегодня, когда Очкарик не ответила, теща забила тревогу. И я — первый в списке, кому она звонит всегда, когда думает, что что–то случилось.