Ты мой закат, ты мой рассвет

Но именно сейчас мне так отчаянно страшно, что, когда мы… снова сблизимся, во мне снова сработает защитная система безопасности — и я либо просто «закроюсь» и отыграю роль бревна, либо снова незаслуженно оттолкну мужчину, которого, несмотря на пополнение армии насекомых в собственной голове, люблю и хочу.

Но у Антона на мое вынужденное «монашество» свои планы, потому что, хоть он молча принял мою такую же молчаливую просьбу дать еще немного времени, играть честно он не планирует.

Потому что, пока я еще сонно валяюсь в кровати с чашкой кофе, он выходит из душа в одном полотенце, с мокрыми волосами и довольной ухмылкой.

Поглаживает уже густую щетину и заваливается спиной поперек кровати, так, чтобы голова оказалась у меня на животе.

Хорошо, что я держу чашку двумя руками и успеваю сделать глоток до того, как замечаю, что полотенце стекло с одной части бедра — и теперь вся татуированная почти до талии нога согнута в колене, словно он тут позирует для откровенного журнала.

У него абсолютно все в порядке с либидо. И с утренним крепким…

— Эй, жена, глаза выше подними, а то подумаю, что у тебя другие планы вместо пунктов с первого по двадцать седьмой, — ухмыляется Антон.

Если бы меня вот сейчас попросили назвать хотя бы один пункт из этого списка, я бы вряд ли смогла вспомнить хоть что–то. То есть это звучало бы примерно так: «Ну… там есть что–то про елку, мишуру, разрисованные окна… Но, знаете, у меня тут почти голый муж, и я совсем разучилась думать головой, так что не приставайте к бедной женщине с вопросами, которые она не в состоянии осилить».

Он это нарочно делает?

Или теперь это часть наших семейных отношений? Вот так быть рядом, голыми или почти голыми, валяться друг с другом, прикасаться, чувствовать удовольствие от того, что поблизости есть родное плечо?

Мне до сих пор тяжело сложить все произошедшее за последние месяцы, и то, что теперь к моей фамилии добавилась еще одна, крепкая и настоящая, и тоже уже моя — Сталь.

Я — жена вот этого густо поседевшего мужчины с татуировками, жизнь рядом с которым похожа на танго на минном поле: непонятно, где и когда рванет, и почему взрывается на пустом месте, а там, где мины по три штуки в ряд — абсолютно безопасно.

— Малыш, ты уже поговорила с мамой насчет твоей родни? — Антон и не думает прикрываться.

Лежит и как нечего делать медленно почесывает живот.

Он у него совершенно обычный, не как с обложки: небольшая дорожка волос, никакой тебе рельефной «стиральной доски», но и без лишнего жира. Обычный, блин, человеческий живот живого мужчины. Никогда не думала, что в итоге именно вот так — просто, обычно и приземленно, будет для меня гипер–сексуально.

До такой степени, что я вместо ответа продолжаю пялиться на его вытянутый пупок.