Тысяча сияющих солнц

Но когда Господь призовет меня и скажет: «Разве это твое дело – прощать, мулла?» – что я ему отвечу?

Два других судьи согласно закивали.

– Что-то говорит мне: ты не безнравственная женщина, хамшира. Но деяние твое безнравственно. И ты должна за него поплатиться. Шариат не оставляет сомнений на этот счет. Он велит отправить тебя туда, где вскоре окажусь и я сам. Ты поняла?

– Да, – сказала Мариам, не поднимая глаз.

– Да простит тебя Аллах.

Мариам сидит у окошка камеры, смотрит на тюремную жизнь. Дует летний ветер, несет с собой мусор, бумажки, перемахивает через стену, крутит крошечные смерчи на тюремном дворе.

Все – охранники, заключенные, дети – прикрывают глаза рукой, но от пыли так легко не отделаться, она лезет в нос, в уши, песок скрипит на зубах. Ветер стихает только в сумерки, а ночью дует легонько, неслышно, словно извиняясь за дневное буйство.

Нахма дает ей мандарин – сует прямо в руку и сжимает пальцы вокруг оранжевого плода.

– Ты моя лучшая подруга.

Мариам не встает со своего места возле окна. Во дворе кто-то готовит пищу, сильно пахнет тмином. Дети играют в жмурки. Две девочки поют песенку – не ту же ли самую, что пели когда-то они с Джалилем, сидя на камне у ручья?

Прошлой ночью к Мариам пришли обрывочные сны.

Она видела одиннадцать камешков, уложенных столбиком. Молодой улыбающийся Джалиль в пиджаке, наброшенном на плечо, приезжал за дочкой на своем блестящем черном «бьюике-роудмастере». Мулла Фатхулла шел с ней вдоль речки, перебирая четки, из травы выглядывали синие ирисы, только пахли почему-то гвоздикой. На пороге стояла Нана и слабым, далеким голосом звала дочь обедать, а Мариам не хотелось двигаться с места: так хорошо было играть в прохладной зеленой траве, где ползали муравьи, жужжали жуки и скакали кузнечики. Блеяла одинокая овца на склоне горы. Скрипели колеса тележки.

Мариам сидит в кузове. Грузовик едет на стадион «Гази». Немилосердно трясет. Охранник с автоматом – молодой талиб с глубоко посаженными глазами и рябым лицом – сидит напротив нее, барабанит пальцами по борту машины.

– Ты не голодна, мамаша? – спрашивает он вдруг.

Мариам качает головой.

– У меня есть печенье. Вкусное. Если хочешь есть, я тебе дам. Не стесняйся.

– Нет. Спасибо, брат.

Охранник смотрит на нее добрыми глазами: – Тебе страшно, мамаша?

У Мариам перехватывает горло.

– Страшно, – выдавливает она. – Очень страшно.

– У меня есть фотография моего брата, – говорит охранник. – Я не помню его. Он чинил велосипеды, вот и все, что я о нем знаю. Не помню ни его походки, ни смеха, ни голоса. Мама говорила, он был самый храбрый человек на свете. Просто лев. А когда коммунисты на рассвете пришли его арестовывать, он плакал, как ребенок. Я это к чему говорю? Страх – дело обычное. Все боятся. Тут нечего стыдиться, мамаша.