У штрафников не бывает могил

Мельком глянул на них и приказал мне:

— Прогуляешься с нами.

— Есть! — механически повторил я, понимая, что означает слово «прогуляться».

— Автомат оставь. Слишком много чести для уродов. Обойдемся пистолетами.

Кстати, он даже не притронулся к кобуре. Я тоже шагал, не проверив свой ТТ. Вначале все молчали. Когда спустились к речке, Пика, еще не протрезвевший, стал торопливо рассказывать, что все произошло случайно. Нервы после боя ни к черту, решили расслабиться, а тут этот вертухай.

«Вертухай» по-лагерному — охранник. Сержант не был охранником или надзирателем и в звании был восстановлен командиром роты после смелых действий в бою, еще до оформления официальных бумаг. Лицо капитана передернулось от злости. Сержант сумел уцелеть в атаке, в рукопашной схватке, а сейчас мог умереть от потери крови или заражения.

— Вертухай, говоришь? — У Тимаря дергалась щека. — А ты, значит, герой?

— Но воевал ведь. В атаку бежал.

— В траншее оба весь бой просидели. Сейчас гляну, как подыхать будете.

— Ну, хотя бы в трибунал отправьте. Пусть там решают.

— Какой вам трибунал? Идут боевые действия, вы пытались убить командира Красной Армии. Вот вам весь приговор. Все решается на месте. Писанину разводить — времени нет.

— Нельзя… нельзя, — бормотал Пикалов. Кажется, у него перемкнуло в башке.

Когда ступили на лед, где еще проступали пятна крови от погибших в той атаке штрафников, к нам обернулся Тихий:

— Товарищ капитан, пьяная драка. Не убийство ведь. Искупим. Не надо кровь проливать.

Оказалось так, что мы стояли лицом к лицу, и в глазах обоих уголовников металось смятение, страх и что-то еще. Наверное, мысли о том: может, попробовать схватиться, выбить оружие. Я расстегнул кобуру и достал свой потертый ТТ. Предохранитель снялся легким щелчком. Тимарь тоже вынул из кобуры пистолет. У него был трофейный «парабеллум».

— Вон к той полынье, — показал он стволом.

Это был уже приговор. Пика, не выдержав, метнулся прочь. Я сбил его ударом в голень, а Тимарь снова показал стволом на полынью. Пика упорно не хотел вставать. Может, думал, что стрелять в лежачего не будут. Тихий стоял молча. Мы все были красные от холодного ветра и долгой морозной зимы. А от лица рядового переменного состава Тиханова уже отлила кровь. Он был бледный, весь какой-то серый. Я поднял пистолет, но Тимарь покачал головой:

— Моя вина. Распустил…

Он выстрелил дважды в Пикалова. Попал точно в середину груди, коротко приказал Тихому:

— Сбрось в воду, — и спустя минуту, когда тело, закрученное течением, ушло под лед, долго смотрел на рядового Тиханова, стоявшего на краю полыньи. Все ожидали новых выстрелов. И я, и Тиханов, и редкая цепочка бойцов на обрыве. Тихий снял шапку и перекрестился.

— Чего крестишься? — вдруг выругался Тимарь.