Убить волка (СИ)

в каждом слове его — ни намека на неискренность... Такого не забыть. Такое попросту невозможно вычеркнуть... выдрать из памяти! Это навсегда отпечаталось на костях Чан Гэна. Он не мог обмануть себя и сказать, что легко сможет отпустить его — просто чувствовал, что не достоин всего этого.

Чан Гэн решил не продолжать отчитывать самого себя. Вскоре он собрался и снова обратился к монаху:

— Ах да, мастер, я всегда хотел спросить у вас. В конце концов, что это за болезнь, от которой страдал мой ифу? В восточном море он очень странно себя вел. Однако он отказался мне о чем-то рассказывать.

Монах поспешно покачал головой и быстро ответил: «Амитабха, монах не смеет обсуждать подобное».

Чан Гэн нахмурился и спросил:

— Он кичится своим влиянием, а ты все равно помог ему, не принимая это в расчет?

«Неужели Аньдинхоу из тех, кто начнет бессмысленно кичиться своим влиянием, — со смехом сказал монах. — Если он не хочет говорить об этом, то это не потому, что он боится, если о его слабостях узнают другие. Возможно, эта слабость — вросшая в его тело чешуйка, яд в его сердце. Кто посмеет прикоснуться к самому уязвимому месту Аньдинхоу? Ваше Высочество, прошу, пощадите и позвольте монаху сохранить его жизнь».

Чан Гэн снова нахмурился.

Гу Юню было непросто сбежать из плена желтых песков западной пустыни Сали [5]. Эти несколько дней он думал наслаждаться пейзажами Цзяннани, прокатиться верхом на лошади, покататься на лодке по озеру, налюбоваться прекрасными дамами и прочее. В общем, перед тем, как вернуться на границу, он всего-навсего хотел немного отдохнуть.

А что в итоге? Всего пара колких фраз Чан Гэна испортила ему настроение, и сейчас он отсиживался в своей комнате, не желая ступить ни единого шага за порог.

Достаточно было только взглянуть на Чан Гэна, и маршал уже впадал в ярость. Впрочем, на Яо Чжэня это тоже распространялось. Хотя куда больше Гу Юнь был зол на этого плешивого осла Ляо Жаня.

Две испорченные малявки семьи Яо продолжали нарочито громко дуть в свои флейты. Они шумели, точно пара крикливых попугаев.

Вслушиваясь в игру двух маленьких девочек, Гу Юнь невольно вспомнил, как Чан Гэн вырвал флейту из его рук, и разозлился еще сильнее. Разве прежде он не дарил такие вещи своему ифу? Как он так быстро изменился?

Так жаль, что родители и их дети, связанные одной лишь судьбой, остаются таковыми недолго.

Даже в настоящих семьях, где всех объединяет близкое родство, нередко случается такое. Что уж говорить о незнакомцах, подобных им — ведь они даже не были связаны кровными узами.

Поздним вечером во двор поместья господина Яо приземлился Черный Орел.

— Великий маршал, генерал Шэнь просил передать вам письмо.

Гу Юнь унял свой гнев и взял протянутый ему конверт.