Убить волка (СИ)

Сколько Чан Гэн себя помнил, Гу Юнь служил ему утешением и, не случись война, вполне возможно, что так и остался бы им до конца жизни. Кроме того, Чан Гэн уже признался, а Гу Юнь мягко объяснил свою позицию. Из чувства собственного достоинства Чан Гэн никогда не посмел бы просить о большем.

То, что он делал для своего ифу, и какой путь он выбирал, было его личным делом.

Разумеется, на ум приходило множество недостойных уловок, но использовать их на Гу Юне — низко.

Оба воспринимали давние чувства Чан Гэна как сокровенную тайну и ждали, что со временем они угаснут.

И наступит день, когда сам Чан Гэн посмеется над этой историей, или же легкомысленный Гу Юнь рано или поздно позабудет обо всем.

С самого детства Чан Гэн был крайне сдержанным ребенком. Не помутись разум его тогда, он бы до самой смерти держал себя в руках.

Вот только и желание, особенно несбыточное, способно причинить боль. Жажда денег, власти или же чего-то иного подобна оковам: чем сильнее чувство, тем больше оно на тебя давит. Чан Гэн прекрасно все это понимал, но долгое время не смел даже на мгновение поддаться порыву.

К сожалению, Чан Гэну сейчас поздно было оправдываться.

Одной роковой ошибки у городской стены хватило, чтобы переступить черту, а учитывая отсутствие реакции со стороны Гу Юня...

Чан Гэн не знал сможет ли теперь благополучно забыть о случившемся и жить как прежде, ни на что особо не надеясь. Будет ли Гу Юнь вести себя, как ни в чем не бывало?

Из-за ранения маршал отвратительно себя чувствовал, вдобавок у него голова шла кругом от невозможности найти выход.

Гу Юнь полагал, что гораздо больше виноват в случившемся. При нормальных обстоятельствах Чан Гэну и в голову бы не пришло приставать к своему ифу.

Да, Гу Юнь тогда растерялся среди развергнувшегося вокруг ада, но не мог же он теперь смотреть на это дело сквозь пальцы и никак не отреагировать.

Честно говоря, он и сам не знал, о чем думал. Кажется, и времени на раздумья-то и не оставалось. Стоило ему закрыть глаза, и воспоминания о войске противника под стенами города и грохоте орудий вытеснял глубокий и пристальный взгляд Чан Гэна. Он смотрел на Гу Юня так, словно на свете больше ничего не существовало.

Никто, особенно мужчина, не смог бы устоять.

Как у всех, у Гу Юня был один нос и пара глаз, то есть он ничем не отличался от других людей. Ему не чужды были семь чувств и шесть страстей [1].

Невозможно было по-прежнему воспринимать Чан Гэна как близкого родственника, но Гу Юнь много лет растил его как своего сына и ему трудно было так просто изменить своё отношение к нему.

Чан Гэн медленно наклонился и протянул руку, чтобы прикрыть его невидящие глаза и не позволить заметить свое состояние.

Собственное тело совершенно не подчинялось Гу Юню.