Урсула. История морской ведьмы

Ариэль хотелось крикнуть: «Нет! Стоп! Я передумала», но крикнуть-то она крикнет, а куда ей после этого идти? Домой, к отцу, который погубил все, что ей дорого, когда уничтожил коллекцию принесенных с суши предметов? К отцу, который строго-настрого запретил ей не то что встречаться, но даже думать о своем принце, Эрике? Нет, права Урсула. Нет у Ариэль другого выбора.

Стоявший в логове и наполненный какой-то омерзительной дрянью котел морской ведьмы вспыхнул синим, вставшим сплошной стеной, пламенем. Сердце Ариэль бешено билось, русалка была в отчаянии от того, что предала свою семью и, что еще хуже, — саму себя. Она знала, что ее отец никогда не простит ей этого. Знала, что он никогда не полюбит ее вновь.

А Урсула смеялась, приговаривая.

— Теперь Тритон возненавидит тебя так же, как меня. Как ненавидит всех, кто не похож на него.

Язычки пламени свились в две призрачные руки, жадно потянувшиеся к горлу Ариэль за ее голосом.

Ариэль запела. Омерзительные руки вцепились в горло русалки, отбирая ее прекрасный, неповторимый, чарующий голос.

— Продолжай петь! — кричала Урсула, и ее жуткий смех разносился по соседним королевствам, а котел морской ведьмы теперь полыхнул золотистым светом, который окутал Ариэль и стремительно принялся менять ее тело, превращая русалку в прелестную земную девушку.

В земную девушку, сидящую глубоко под водой.

Став земной девушкой, Ариэль не могла больше дышать под водой. Но Урсула-то здесь при чем? В договоре об этом ничего не сказано. Пусть уж Ариэль сама теперь на поверхность моря выбирается. Если сможет, разумеется.

С момента появления Фланци в замке Морнингстар прошло несколько недель. Все, что она услышала в самый первый день своего прибытия, оказалось правдой. Сейчас они с Тьюлип сидели в самой высокой башне замка и смотрели оттуда на «полоумных джентльменов», как любила называть их Няня. Сейчас их там было не менее сорока — сумасшедших, мечтающих хоть краешком глаза увидеть Тьюлип. Начальник стражи уже не раз выходил к ним, чтобы разнять очередную потасовку, напоминал, что принцесса не сможет полюбить дикаря — пусть даже и в короне, — который ведет себя как напившийся простолюдин в таверне.

Нет, не помогали эти увещевания. Женихи лишь начинали изобретать какие-то уж совсем экзотические способы, чтобы привлечь к себе внимание Тьюлип. Один из них, например, отошел в сторонку и встал там в своем синем бархатном камзоле с золотым шитьем. Он поправил пышные белоснежные кружева на манжетах, вытащил откуда-то маленькую, украшенную яркими шелковыми лентами лютню и гнусавым голосом завел песню собственного сочинения. Наверное, излишне даже говорить, что песня эта прославляла красоту Тьюлип. А как же иначе-то?

— Кожа ее как мед, как небо глаза ее.