Ведьмины тропы

Заточили в темницу и отца Евода. Выпустили лишь, чтобы поглядел на казнь сестрицы и зятя своего. Огонь под ногами Акулины, вопли ее, горящая плоть не уходили из снов…

Долго он сидел в земляной тюрьме. Гнил с головы до ног. Ангелов видел. От бесов отмахивался нательным крестом. А потом воеводе стало не до заблудшего священника.

Выпустили его да отправили подальше от Москвы да Рязани, в те земли, где и батюшка с гнильцой за хорошего сойдет.

Так и оказался отец Евод в деревушке Еловой.

Вспомни прошлое, загляни в кипящую бездну…

Не держал он зла, простил тех, кто безо всякой вины заточил его в темницу; жену, что исчезла без вести, но сказывали: видали пляшущую с разнузданным ляхом.

Отец Евод всякий день возносил слова благодарности, любил паству аки детей своих, увещевал всякого, к добру вел за руку. Ту же глупую знахарку из Еловой.

Акулина – Аксинья. Слабость – сила.

– Э-эх, – вздохнул он и пошел на ночлег в дом Георгия Зайца.

Еще один грешник в блеющем стаде. И сейчас, во дни испытаний, ему как никогда нужна помощь отца Евода.

После разговора с еловским батюшкой Степан пытался собрать воедино мысли, что ползали по стенам да лавкам, по амбарам да сеням, уразуметь, отчего все так нескладно в его жизни. За грехи Бог наказывает, за неправедные деяния? Или то испытания, что обрушиваются на всякого, и грешника, и праведника?

– Помирает он, помирает!

Степан сразу понял, о ком крик. Понял и устыдился себя.

Тесная клетушка, горький запах, сырость – и он тут же разъярился. Отчего старик помирает в такой тесноте? Положить бы его в светлую горницу да на пуховую перину! Но умерил гнев: не о том сейчас надобно думать.

Под одеялом скорчилось что-то крохотное, точно ребенок. Оно застонало, высвободило лысую макушку.

– Штепан Макшимович, – прошепелявил старик. Из-под штопаного одеяла вылезла узловатая рука. – Благодарштвую, что пришел к холопу… Штепушка. О грехах швоих рашказал, теперь с тобою проштиться.

Степан сжал его пальцы. Много что надобно было сказать, но оба молчали: один в скорби, а второй – в предсмертном просветленьи. Среди всей суеты, сборов, сутолоки, среди страхов и дурных снов, поротого Третьяка и бабьих слез он забыл… Ох, забыл про того, кто спасал его, гладил по загривку, повторяя: «Буде, Степка», мазал синяки травами, прятал в подполе от мачехиного гнева, отдал платок, последнюю весточку от матери. И во взрослой жизни был всегда рядом, заботился, утешал, точно малое дитя.

Глубокой ночью старый Потеха в последний раз вдохнул воздух. Степан закрыл глаза его, сложил руки на груди и позвал слуг, дабы обмыли бренное тело.

Ушел на небеса тот, кто ближе отца родного, во сто крат ближе.