Ведьмины тропы

А когда она вдруг задирала голову и заставляла чуть свет идти на заутреню, стыдила за грубые и непотребные слова, послушно шли, хоть от усталости и не могли устоять на ногах и засыпали прямо в храме, под тихие молитвы.

– Господь Всемогущий исцелит нас, – повторяла матушка Анастасия, и никто не осмеливался возразить, что мозоли на руках лопаются да не успевают зажить. И житницы почти опустели.

Однако ж настоятельница слышала стенания. Утром она выходила к воротам, через решетчатое окно обращалась к тем, кто сторожил обитель, через громкоголосую сестру Серафиму.

Они просили лекаря – знания о моровой язве были скудны, и человек сведущий им был нужен. Да только сказали, что таковых нет.

Просили людей на подмогу, послушниц иль мирянок, – сказали, что не велено.

Просили муки да крупицы. Обнаружили их у ворот на следующий же день и возрадовались.

Что происходило за стенами обители, не знали. Аксинье мерещилось, что старшая да младшая дочки лежат в лихорадке, и нет рядом ее, чтобы поить их отварами да отводить беду. Она надеялась, что это не так, шептала: «Богородица, помоги».

Лишь Аксинья ощущала под головой твердую, набитую дрянной соломой подушку, укрывалась рваной тряпицей, заменявшей одеяло, как тут же проваливалась в сон, точно в глубокую черную яму.

И в этой яме над ней смеялась старшая сестра Василиса, отчего-то одетая в монашеское одеяние. Сусанна плакала, Феодорушка плела венки, а Степан просил ее смириться, прижимал к груди и вновь отстранял от себя, но не для того, чтобы уйти. Он впивался в лицо ее сине-серыми, словно грозовое небо, глазами, и от взгляда его, тревожного, испуганного, в груди становилось жарко…

Аксинья, пробудившись, поняла, что по лицу ее текут слезы. И со стыдом вспомнила, как жаждала утешения в его объятиях, как вдыхала его знакомый запах, как шептала: «Увези меня отсюда, волк». Она так устала за эти седмицы. Жженная палачом спина пылала под одеянием из грубой шерсти, руки впитали запах смерти и потрескались. Тоска и страх были ее верными спутниками…

Нельзя, нельзя думать о Степане. Во сне не углядела, а за его спиной плясала молодая жена. Не прижмет к себе вовек. Постригут ее в монахини, и сгниет здесь, среди черных птиц и молитв, ее лесная вольница.

Пустоболотово… Что за вранье? Степан ворчал, точно старая бабка. Сорок верст до скита казались безделицей. На жеребце южных кровей, горячем, резвом – и оглянуться не успеешь, как домчишь от Соли Камской до скитниц.

Однако ж болотца оказались не пустыми. Недавний ливень насытил их, расквасил дорогу, устроил озера там, где надобно проехать. И Степан с тремя казачками вязли на каждом повороте, ругали дрянные гати, спешивались, жалея лошадей, зачерпывали воду в сапоги и вновь ругали дороги.