Ведьмины тропы

Аксинья вспоминала, сколько лет ходила повитухой по соседкам, по окрестным деревням. Но такого за два десятка лет не встретила.

Дитя Лизаветино являлось на свет долго, измотав до предела и мать, и повитух, и дворовых девок. Руки Аксиньи были до локтей в крови, пот стекал градом, даже сарафан с рубахой были мокрыми – то ли от крови роженицы, то ли от пота.

А когда увидела младенца, так и замерла в страхе.

Лицо жуткое, искореженное неведомой хворью. Неровный череп с шишками да выбоинами, а прямо на месте левого уха – вторая голова. Малая, неразвитая, без глаз, с тонким хрящом носа и ртом, уходящим в тельце.

Дитя не дышало, и Аксинья, обернув его тряпицей, хлопала по бледным ягодицам, тормошила, поверчивала вниз голову и старалась не глядеть. Сквозь жалость к несчастному мальчонке – отросток между ног не давал усомниться в том – пробивался страх.

Всякий знал: такое дитя послано нечистью. Бабки шептали – наказание матери за связь с тем, кого не называют. Просто так уродливым дитя не родится. Либо напугали мать, либо в грехе замечена. Ежели путалась с водяным, родится с перепонками меж пальцами, с лешим – обросшим шерстью. Белесым родится да с красными глазами, если с бесом путалась. Аксинья думала всегда: вранье да небылицы. Но сейчас, держа в руках Лизаветиного сына, что так и не стал дышать, сама вспомнила о нечисти.

Эх, не берегла бы молодую Лизавету, мать ее зареванную! Взяла бы да нещадно на весь белый свет рассказала об уродстве сына… Глядишь, и не получилось обвинить ее в колдовстве. Давно ведомо: кто первый обвинит, тот и прав. Ежели нападаешь, тебя боятся и уходят прочь с тропы. А покажешь слабость – изгрызут. Все как у диких тварей лесных.

Так и получилось у Аксиньи с Лизаветой. Одна пожалела, вторая ее за то наказала. Потом, у дьяка, во время бесконечных допросов Аксинья рассказала и про наросты, и про вторую голову, и про безвинность свою. Да целовальник лишь ухмылялся: «Сочиняешь, ведьма. Сама из доброго младенца черта слепила заговорами да злой волей, а теперь напраслину возводишь».

Аксинья глядела лишь на нить и вела негромкий свой рассказ, словно безделицу говорила, а не делилась тем, что изломало ей жизнь.

– Вот так, Зоя, – сказала наконец она.

Девчушки, оказалось, в клети уж не было. Аксинья со вздохом разогнула спину – к вечеру пожженная кожа начинала саднить и зудеть под грубой дерюгой – и проверила дверь. Замок Зоя закрыть не забыла.

А на следующий день состоялся неприятный разговор.

Дюжина свечей, светлые образа, а перед ними лампада, большой стол, мягкие налавочники, Библия в переплете из телячьей кожи. Жилье так много говорит о человеке, особенно женщине. На столе чернильница и куча грамоток. Аксинья тут же вспомнила Степана и его вечерние дела.