Ведьмины тропы

Аксинья замерла: никто не услыхал. В темное время послушницы спали, самые ретивые черницы молились. Лишь Серафима сидела у ворот, вечная стражница.

Да ей идти не к воротам.

Холодно, чуяла, студено, точно не летняя ночь. Да только в ней полыхал такой жар, что босые ноги не чуяли росы.

Камни острые, режут ноги.

Она кралась черной кошкой по обители, вновь и вновь называла дочек.

Над головой шорох. Вздрогнула.

Нетопырь пролетел над нею – то ли душа вора, то ли мышь, что стащила кулич. Или помощница беглянки?

Что за чушь в голову лезет?

Как же дойти? Богородица, смилуйся надо мною, ты ведь сына своего любила.

Лишь возле ворот и в оконце храма огни. Кельи трудниц – вон они, за левым плечом.

Немного осталось. Везде тьма, и луны нет, и звезды только над лесом мигают. Тучи, видно, застят небо. И жизнь ее застили.

Надобна ли такая черница Господу? К нему нужно приходить сердцем своим, разумом, а не из-под пытки, не по желанью чужому, злобному. Не со слезами.

Как отыскать лаз тот?.. Где ж он? Аксинья упала на колени и ползла вдоль тына, и скребла ногтями землю и дерево.

Увидели черницы, засыпали путь к спасению?

О нем и думать боялась. Сам собою на ум пришел. Руки вдруг нащупали пустоту, глаза, привыкшие к темноте, углядели ямину под тыном, прикрытую травой и ветками.

Полезла, не проверяя, не думая, не боясь. Чего ей беглой да перед постригом бояться?

И когда уже была головой, грудью и руками за пределами обители, что-то коснулось ее пятки. Чудом не завизжала, проглотила окаянный крик.

К обители подходили тихо, даже лошади ступали мягче – или то казалось Степану. Он весь – от растрепанной головы под старым колпаком до деревянной руки – устремлен был туда, за высокий тын, за колокольный звон, за ладан и песнопения.

Феодорушка уж и забыла про мать. Рыжую девку родительницей считает. Он всякий час мается, ровно когда десницы лишился. Забудется и тут же ноет, тянет тоскою-болью: нет ее, нет… Отчего тянул, чего ждал, глупец, оставшийся один посреди окаянного мира?

Видно, бормотал вслух, отец Евод сказал: «Христос всегда с нами».

Хватит скулить и маяться, надобно действовать.

– Хмур, все как решили!

И верный казак кивнул, не говоря лишнего.

– Стой! – Во мглистой тишине крик показался громким.

Хмур натянул поводья, вороной жеребец остановился и притопнул правым копытом: мол, что за маета. Служилый, мужик средних лет, в шапке, отороченной лисой, махнул: «Спешивайтесь». Хмур соскочил, помог еловскому батюшке спуститься. Тот кряхтел, зацепился за седло одеянием длинным и показал всем крестьянские штопаные порты.

Служилые загоготали, но негромко: срамно глумиться над священником.