Ведьмины тропы

Выросла, ой как выросла: для каганьки полгода – срок немалый.

– Забыла меня, – плакала она, а Илюха утешал, говорил, что спрашивает Феодора про матушку, что тоскует. Старуха Еремеевна всякий вечер, будто сказку, говорит про матушку Аксинью и любовь ее бездонную.

Не думала, откуда может знать о том холоп Степанов, молодой казак, что дни проводит вдалеке от господского дома, в походах да удалых делах. Она верила и благодарила за счастливую весть.

А когда стала спрашивать про Сусанну, услыхала в голосе Петухова сына тоску. Он уверял, что все ладно с синеглазой (так и сказал, не убоявшись ее гнева), что у тетки живет в Устюге, что послал за ней людей Хозяин. Аксинья спрашивала его, повторяла, нет ли худых вестей.

И наконец он признался – кто ж устоит перед материнской мольбой: ни добрых, ни худых вестей из Устюга нет. Люди Степана Максимыча должны обернуться туда-обратно, и оттого все в тревоге.

И она заскулила вновь, да печаль ее была глубокой. Как услышала, что не привезли Сусанну в дом родной, так поняла: случилось что с синеглазой. Своя судьба, своя погибель – пустое, а беда с кровинушкой – шипы в сердце. Ее не пережить.

В ту ночь говорили много. И помыслить бы не могли Аксинья и Илюха Петухов сын, что будут сидеть через стенку в кельицах монастырского подземелья и поминать имена Сусанны, Степана и Феодорушки, точно меж ними есть расположение или родство.

Аксиньины слезы порой текли бурной рекой, порой капали, точно несмелый дождь. Откуда ж в ней столько соленой влаги?

Она поняла теперь, отчего дочка тянулась к Илюхе, пренебрегала материным гневом и подставляла себя беспутному ножу. «Есть в нем сила и умение утешить», – против воли признала Аксинья.

– Я за Сусанной хотел ехать. Да только Степан Максимович запретил, – говорил Илюха и сопел, точно обиженное дитя. И вновь принимался за свое: – Я бы привез ее домой. Ежели пропала, то с Божьей помощью отыскал хоть где!

Аксинья уразумела, что сама велит Петухову сыну ехать за синеглазой дочкой, и, ежели не найдет ее… Здесь мысль обрывалась.

Когда кто-то загремел замком кельицы и увидела она, что приходит новый день, и не удивилась, услышав:

О чем-то пели петухи в стенах обители. О погибели иль непогибели, о неволе или воле?

Серо-синее предрассветное дожидалось солнца, и монастырь еще спал перед заутреней, когда Зоя вела их мимо келий грешниц и трудниц, мимо хором настоятельницы и дощатой конуры. Там тихонько попискивали щенки – сука настоятельницы наконец разрешилась от бремени.

Аксинью шатало из стороны в сторону, она с трудом прогоняла тошноту, но слабость преодолеть не могла. И настырный Илюха Петухов сын держал ее за локоть, а потом велел опереться на него. Ничего не оставалось, лишь согласиться.