Ведьмины тропы

В трапезной появились две девки – та, что шла впереди, одета победнее, служанка, а за ней осторожно, точно по скользкому, укатанному насту, шла обряженная в лучший наряд невеста.

Степан сморщил лоб, вспоминая чудное имя: Претуя, Перетуя…Тьфу!

– Здравствуй, – прошептал он.

Девка подняла круглые детские глаза, переступила с ноги на ногу. Белое-белое, точно присыпанное снегом лицо, румяна на щеках – будто свои краски потеряла. Умыть бы девку-негодницу. Что в Москве за похабство – молодые девки намазаны, будто гулящие?

– Перпетуя… – Степан хотел сказать что-то еще, приличествующее жениху, но так и не сыскал слов.

О чем с ней, скудоумной, говорить? Такой о нежности шептать надобно, петушка на палочке дарить, а он, старик, привык к иному. Темным глазам, что насмешливо глядят, рукам проворным, запаху трав, впитавшемуся в волосы…

– Туя, – вновь позвал ее по имени, точно ярмарочной идиот, а девка потупила взор.

Служанка хихикнула, что-то шепнула молодой хозяйке, та закраснелась еще пуще. Видно, хвалит задорного жениха. Степан здесь же вспомнил смешливую Нютку, дочку синеглазую. Ее сверстницу – и в жены берет, старый хрыч. Тоска прокралась в сердце и злость на себя…

Перпетуя глянула вновь – круглолицая, с маленьким скромным ртом, пышной грудью, которую не скрывала и просторная, шитая золотом душегрея.

Да, нынче она походила на женщину, размалеванную, разодетую, и каждый шаг говорил: я готова подчиняться тебе, готова зачать детей и… Степан, презирая самого себя, ей ухмыльнулся – так, как делал сотни раз, показывая взглядом своим, что знает о девке нечто такое, чего она и сама не ведала, то, что разожжет в ней потаенное пламя. Перпетуя впервые не отвела взгляда и прикусила верхнюю тоненькую губку.

– Хе-ке, – громко прокашлялся Осип Козырь.

Девка вздрогнула и побежала прочь, лишь подол мелькнул за дверью.

– Старый конь борозды не испортит, – дружески посмеивался над приятелем Лоший. Всю дорогу он собирал пакости о молодых невестах и старых мужьях, о том, что надобно делать, если сила жеребца иссякнет.

Степан не слушал его болтовню, а все силился понять, принесла ли ему радость искорка, мелькнувшая в глазах невесты. Лебяжья грудь, что ляжет в его руку этой весной, испуганный взгляд, девичья мягкая кожа…

Он со злостью сплюнул и приказал вознице ехать шибче. В горле пересохло от чинной Москвы. А в его кладовых осталось немало фряжского вина.

Нюта пнула ногой сундук, тот ответил возмущенным бурчанием, словно знал: хозяйка гневается, а гнев есть грех. В недрах сундука таилось приданое: рубахи тончайшего льна, вышитые деревянными Нюткиными и ловкими материными пальцами; однорядки, душегреи, крытые аглицким сукном шубы, сапоги и башмаки, жемчужные ожерелья и запястья.