Ведьмины тропы

Кобыла тихонечко заржала: мол, у нас беседа женская, тайная.

– Аксинья, а ты чего здесь? – Лукаша явилась незнамо откуда, разглядывала ее, улыбалась даже, точно не было меж ними обид.

Аксинья сочинила какую-то историю. Кажется, молодуха поверила в эти байки. Пусть здесь хранится сундук с Вертоградом, старым лечебником, что достался ей от Глафиры. Кто ж знает, какую крамолу найдут в книге целовальник да дьяк.

Аксинья и Лукаша пошли в хоромы, вели никчемную беседу, а за ними следили чьи-то внимательные глаза. Ничего не утаишь в большом доме, все на виду. И сундук, спрятанный Аксиньей, той же ночью был вырыт.

В праздных руках – отрада дьявола.

Лизавета, жена сотника Артемия Щербины, вяло крутила веретено, и полные пясти, казалось, не справлялись и с этой задачей. Мать склонилась над покровом. Она выполняла работу куда сноровистей, хотя порой с кряхтением терла спину и косилась на дочь: видно, ждала сочувствия. Но Лизавета ушла в свои думы, и веретенце выпало из неловких паль- цев.

– Лизавета, дочка, зря ты все затеяла, – тихонько сказала мать. Молодуха и бровью не повела, та осмелилась продолжить: – Судьбу изломаешь ты знахарке и дочке ее.

Нютка подруга твоя, сколько вечеров провели вместе… Отчего так злиться?

– Подруга? Дитя извели да втихомолку потешались надо мною! – Лизавета ударила по столу так, что вздрогнул подсвечник и затряслись чашки. – Что заслужили, то и получат.

– Дочка, а может, к лучшему… прости Господи, – мать перекрестилась, – что ребеночек-то… Ты знаешь ведь…

– Довольно разговоров, – спокойно сказала Лизавета.

В семье покойного воеводы последнее слово было за Лизаветой. Голосом, умом и нравом пошла она в отца.

Слабая, плаксивая мать всегда подчинялась, слово ее тонуло в гневных окриках.

Лизавета весь вечер распекала девок из дворни: и хлеб не поднялся, и по углам грязь, и ладан пропал. «Снесли на рынок да продали, бесовы хари?» Дом затих, пережидая бурю. А Лизавета полночи била крепким кулаком пуховую подушку и шептала: «Да помрите вы все», и пыталась зареветь. Да из глаз не выкатилось ни единой капельки.

Прислушалась к худым снам, к голосам, что твердили: беги подальше от худого дьяка, от губной избы, от целовальника, от Соли Камской – города, что вознамерился наказать ее за прошлые грехи да выдумать новые.

А последним стал голос, что жил внутри, в ее утробе. Он повторял: прячься, покуда можно, забудь про слова странницы Матфеи, беги от погибели своей.

Аксинья оглядывала сейчас сундуки, в кои сложила вещицы: рубахи, тулупы, шубы, без коих зимой не выжить. И травы, и снедь, и утварь… Бедному собраться – лишь подпоясаться, а тут сборы затянулись.

«Худое грозит. На дапросы вызывают, ведьмой зовут. Бегу с дочками».