Ведьмины тропы

Плючи бурлили, сипели, хрипели и молили о пощаде. Дыхание вырывалось облаком пара, и пот остужал разгоряченное тело. Она вдохнула глубоко, втянув тощий живот под ребра. И пробулькало внутри:

– Богородица, помоги.

Сейчас Степан бы не гладил ее, не шептал ласковое: кость да кожа осталась от знахарки на скудных скитских хлебах. Ей бы сейчас думать о высоком, раскаиваться, молиться за дочерей, желать праведной жизни, что ускользала от нее, манила и улетала прочь.

А она хотела лишь одного: лечь, поджав под себя холодные ноги в чулках, что супротив запретов вручила ей сердобольная Вевея, укрыться теплым одеялом из той нити, которую сплетала непрестанно, и уйти в небытие.

Но знахарка заставляла себя сидеть на лавке. Слабые пальцы чесали шерсть, превращая ее в кудель, тянули нить, накручивали на веретено, старое, оглаженное чьими-то упорными руками. Ей виделось: когда нить оборвется, когда закончатся растяпанные мотки серой, белой, грязной шерсти, она упадет и умрет. И вовек не увидит Сусанну и крохотную Феодорушку.

Веретенце плясало в ее руке и пело о том, что судьба женская обманная, со склоненной головой, от батюшки до мужа венчанного, а ежели не повезет – по тропкам за околицей.

И не мысли о себе большего, не пытайся идти супротив людей, не ищи ты счастья и волюшки – только темницу сырую обретешь.

Аксинья потеряла счет мгновениям, дням и седмицам. Она все вытягивала нить косматой судьбы и в горячке шептала:

– Уйди лихо да несчастье, приди счастье да веселье. – И сама не ведала, зачем просить о том, чему не сбыться.

Вевея приходила и уходила, приносила вонючее варево, щебетала, вытаскивала из-за пазухи кусок хлеба, раскрывала девичье сердце: «Господа благодарю, что привел меня в обитель.

А сама… сама убежать хочу».

– И говорит он мне: «Увезу тебя отсюда, любушка, в родную деревню». Я плакала, молилась Богородице, а потом сон мне приснился. – Вевея не ждала вопросов от знахарки и сама быстро продолжала: – С Ванюшкой я сижу рядом, и икона за нашей спиной золотом вспыхивает. Убегу я, решено.

Аксинья что-то отвечала, гладила нежную щечку, сдерживала рвущийся наружу кашель и вновь возвращалась к веретенцу.

А однажды Вевея не пришла. «Все ж убежала к своему Ванюшке», – думала Аксинья и радовалась за девчушку.

Никто боле не являлся к знахарке, и дни долгие, как змеиный хвост, текли в холоде и сырости, а потом в нежданном тепле. Видно, за стенкой все ж пришла весна.

Когда седмицу спустя открылась дверца и грубый голос сказал: «Не издохла еще, грешница?», Аксинья лежала на лавке, и уста ее были сомкнуты. Ее тряхнули, услыхали сдавленный хрип и оставили там, где лежала.