Воронцов. Перезагрузка

Митяй выскочил навстречу, сияя как медный самовар:

— Барин! Всё по чину! Дом прибрали, забор сплели, печь прочистили!

Парень буквально светился от гордости за проделанную работу. Рубаха мокрая от пота, но глаза горели таким энтузиазмом, что невольно заражали и меня.

Я хлопнул его по плечу, пряча улыбку:

— Ну что ж, приятно, что сказать. Молодец, Митяй. Не ожидал такого рвения.

— А как же, барин! — вскинулся он. — Вы ж меня на хозяйстве оставили. Вон бабы и ужин приготовили.

Дом действительно преобразился. Полы вымыты, мебель подправлена, на столе расставлена немудреная, но чистая посуда.

— Откуда столько энергии, Митяй? — спросил я, искренне удивляясь.

— А когда дело по душе, барин, тогда и силы находятся, — просто ответил он.

Вот она, простая человеческая мудрость. Дай человеку дело по сердцу, покажи, что он нужен, что его труд ценят — и горы свернёт.

Я только присвистнул:

Порадовавшись и похвалив Митяя за усердие, я махнул всем прибывшим:

— Айда к столу! Там уха готовая стоит. Давайте все заходим ко мне — Илюхина жена уху наварила, сейчас будем пробу снимать — покушать нужно, подкрепиться. Что ж мы полдня в дороге-то мотались?

Люди потянулись к дому, растирая затёкшие спины и переговариваясь вполголоса. Дети Петра сразу ожили, почуяв запах еды, и принялись носиться вокруг телеги, радуясь, что наконец-то можно размяться.

Уха была просто объедение — пальчики оближешь! Густая, наваристая, с дымком, будто в котелок и правда головешку кинули, как батя в детстве делал на рыбалке. Я хлебнул ложку и аж глаза закрыл от удовольствия.

Мужики, бабы, даже малые дети Петра уплетали уху за обе щеки аж причмокивая.

Машка же сидела почти напротив меня и ела очень аккуратно, будто боялась что-то испачкать или задеть. При этом постоянно улыбалась, поглядывая на меня украдкой из-под длинных ресниц.

Я несколько раз чуть ложку не выронил, встречаясь с её взглядом. Сердце то разгонялось, то замирало — будто я не взрослый мужик, а мальчишка, впервые влюбившийся. Стыдно было признаться себе, но эта девушка что-то во мне перевернула, заставила вспомнить, что значит жить, а не просто существовать.

— Уха-то хороша! — громко сказал Пётр, утирая бороду. — Спасибо, барин, за угощение. Не ожидали мы такого приёма.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Все мы теперь в одной деревне будем жить. Надо друг другу помогать.

Маша тихонько улыбнулась этим словам, и мне показалось, что в её глазах промелькнуло что-то особенное — понимание, благодарность, а может, и что-то большее. Но это уже были совсем другие мысли, которые я пока не решался додумывать до конца.

После ужина встал вопрос ночлега. Петьку с семьёй, понятно, к Илье — они, родственники, разберутся, где разместиться. А вот Фому с Пелагеей и Машей я решил к Игнату Силычу отправить.