Ворожея

А сама, пряча за спиной корзину с яйцами (как пить дать, страшась, что девица их сглазит), выставила перед собой серп — когда только успела им талисман заменить?

— Давай-давай! Кыш отсюда! И не помышляй возвращаться. Я все старосте скажу, а он людям поведает. Хватит с нас одной Кукобы. Ты еще тут шастаешь!

Ворожея сдалась. Она догадывалась, что будет непросто, мамка с детства ее готовила к тому, что люди не привыкли слушать свои сердца, для них куда вернее очи да уши. Глубоко вздохнув, Милава решила податься к реке, прежде чем пойти к Кукобе. Умыться надобно да поразмыслить хорошенько. Село она оградила, стало быть, час есть. Ворожея оглянулась — пятки пожилой женщины уже сверкали в направлении дома старосты. Надо ж, а подлатать забор — сил нет.

— Череда! Алесь! Услада! — еще издалече заорала женщина.

— Чего тебе, Доморадовна? — сладко зевнул и потянулся во весь немалый рост староста. Одетый, он уже был на ногах, готовый решать самые трудные вопросы да ставить пред неумехами толковые задачи. Правда, коли б не чин, то он предпочел бы еще чуток поспать. Купальская ночь силы не хуже горячей бабы, с коей и трава — пуховая перина, отнимает.

— Череда! — задыхалась гостья.

— Да ты дух переведи. В твои ли годы точно дитя бегать? — спустился с крыльца староста, но напуганный лик женщины его насторожил. — Случилось чего?

— Так неспроста ж пыль поднимаю! Фух.

— Давай тогда, сказывай, — взволновался староста.

— Значится так. Проснулась я сегодня от звонкого петушиного крика. Помогло купальское огнище! Хвала богам! Хохлатый мой первым на деревне запел!

— И потому ты сюда бегом от самой хаты летела? Да еще с корзиной, — брови Череды поползли вверх.

— Да нет же! Не перебивай. Фух. И так тяжко. Значится так, я к курам, а там яиц видимо-невидимо! Даже самая старая яичко снесла. Вот твоему Алесю принесла: кабы не он, так клевался бы Хохлатый и дальше.

— О, добрые яйца, благодарствую, — сунул нос в корзину Череда.

Соседка засветилась пуще купальского полымя.

— Зашла в хлев, а там ведьмарка топчется, на скотину мою ворожбу наводит. Чую, не видать мне боле молока от Сивушки, — вздохнула Доморадовна.

— Кукоба, что ль, на ноги поднялась? — с сомнением в голосе уточнил староста.

— Да нет же. То молодуха совсем. Весен семнадцать, не боле. Снует по хлеву, а у самой волосы темные, очи черные, а на лице грязь, никак всю ночь с лесуном в траве каталась.

— Ну, мыслю, не только она сегодня в траве каталась, — рассмеялся Череда, догадавшись, о ком речь идет. — Полсела девок до хат, самая малость, с пятнами на рубашках вернулись. И навряд ли они с лесунами обнимались.

— А она еще ковыляла! — ехидно заметила Доморадовна.

— Ну и что с того-то? Поди, молодец прижал чуток посильнее иль за ступню ухватил, когда та в прятки играть надумала.