Время жить. Пенталогия (СИ)

Я буду отомстить пришельцам. Только Кен, вы все равно скажите, почему вы не стали бить этих ублюдков? Вы же могли, да?

— Мог, — нехотя признал Собеско. — Даже в таком виде я бы справился с ними. Но что потом? Отбирать у них грузовик, что ли?

— Да, что потом? — подхватил Даксель. — Это представляю себе картину: драчка кончилась, вокруг тела валяются, Кен наш кулак зашибленный массирует. А потом берет за шкирку этого, толстого. «Ну что, шеф, едем дальше, да?» — Дилер Даксель хихикнул. — Нелепо, конечно. Но дело не в этом. Ладно, просто не смог ты, Кен, через себя переступить, через закон, через дисциплину свою военную.

Грузовик этот какая-никакая, а их собственность, значит, они имеют как бы право нас с него попросить. А пойдешь против, да еще с кулаками, так ты как бы уже право-нарушитель.

— Да причем тут это? — проворчал Собеско. — Нарушитель, не нарушитель… Есть законы писаные, а есть людские. Ведь смотри, никто вокруг никого из автомобилей силой не вытаскивает, хлеб ни у кого изо рта пока не вырывает. Нет еще такого, чтобы за свое удобство чужой кровью платить.

— А если придется? — настаивал Чирр Чолль.

 — А что если не тридцать километров надо было идти, а сто? Или если бы у кого-то нога была ранена?

Собеско размышлял секунд двадцать.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Вот окажемся в такой ситуации, тогда видно будет. А сейчас… Не знаю.

— А вот они бы не колебались, — заметил Чирр Чолль.

— Так то они, — пришел на помощь Собеско Дилер Даксель. — А мы — люди. И людьми остаться должны. Иногда, бывает, даже лучше умереть, чтобы остаться человеком, чем жить нелюдью.

— Ага, обычно так и получается, — кивнул Чирр Чолль.

 — Как беда какая, негодяям всегда легче выживать, их совесть не мучает, а чужая беда не трогает. Отец… Отец рассказывал, как во время войны честные люди шли на фронт и погибали, а всякие подонки всеми неправдами прятались в тылу и оставались в живых. Вот у моего дяди Кхана была… как это по-баргандски… броня, а он все равно пошел добровольцем. И его убили. И так всегда.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Собеско. — Вообще, повернись дело так, либо мы, либо эти типы, я бы не колебался. Таких — не жалко.

— А та девушка, что дала нам хлеб и теплые вещи? — немедленно спросил Даксель.

 — Ее тоже?

— Да ну тебя! — рассердился Собеско, и на этом разговор заглох сам собой.

Он знал, что последние километры будут самыми тяжелыми, и даже представлял, насколько тяжелыми, но от этого было ничуть не легче. Каждый вздох отдавался болью в боку, перед глазами пульсировали цветные круги, ноги гудели от усталости, но все равно будто сами собой упрямо делали шаг за шагом.

Немного поддерживало и сознание того, что Чирру Чоллю было еще хуже.