Время золотое

Подкатил автобус, из него выходили люди, и уже за Еленой волновалась, росла, струилась вдоль набережной живая вереница.

Елена чувствовала себя клеточкой в этом живом растущем стебле. Через нее текли невидимые силы, питали соседние клеточки. Она была необходима, без нее невозможен был рост. Она существовала как часть этой общей загадочной жизни, в которой растворялась ее отдельная душа, кончалось ее одиночество, находили успокоение ее страхи.

Вереница медленно двигалась в туманных сумерках. Остался позади хрустальный мост. По другую сторону реки, как фантастическая мучнистая бабочка, белел челнок «Буран».

Играла музыка аттракционов. Ошалело вспыхивали огнями, носились вагончики на американских горках.

Елена всматривалась в соседние лица, вслушивалась в разговоры.

– У меня сынок болеет, восемь лет. Рак крови. Бледный и в обморок падает. Как я его не лечила! Ко всем врачам, по всем больницам. На лекарства все деньги спустила. Обручальное кольцо продала. Кровь ему вливали, операции делали. Он все терпел, только силеночки тают. «Мама, я не хочу умирать». Вот пришла Богородицу умолять. Может, явит чудо и мой Коленька выздоровеет.

Это говорила молодая, очень худая женщина с тонким изможденным лицом, на котором слезно мерцали черные умоляющие глаза. Елена задохнулась от боли. Чужое страдание хлынуло в нее, и ей захотелось прижать к себе эту измученную женщину, поделиться с ней своей молодостью и здоровьем. Чтобы чудо, которое их ожидало, принесло исцеление сыну, вернуло ей свежесть и красоту.

Ей вторила печальная соседка, в тощем пальто и грубых башмаках. Прижала к выцветшим губам палец, словно запрещала себе говорить:

– У меня муж пьет, по-черному. Все из дома унес, мою шубу пропил.

«Сева, что же ты делаешь? Ты же такой хороший был, работящий, так мы с тобой хорошо жили. Отстань от пьянства». А он с ножом на меня кидается: «Убью! Ненавижу!» В милицию его сдавала. Из дома уходила. Колдуна к нему приводила. Не помогает. Весь распух, сосуды в глазах лопнули. Страшный. Раз очнулся, зовет ночью: «Клава, как я тебя измучил. Хоть бы мне умереть». Вот теперь последняя надежда, пояс Богородицы. Может, она его своим пояском опояшет и он пить перестанет.

И такое в ней было смирение, такая усталость. Последняя надежда, которая держит еще на земле.

И если ее не станет, то опустится черная плита, под которой скроется навсегда ее загубленная жизнь, ее мимолетная молодость, ее краткая любовь. Елена чувствовала, как приближается сверху эта черная непомерная тяжесть, которую удерживал от падения хрупкий поясок Богородицы.

– А у нас несчастье такое, дочь ушла из дома. – Это говорил высокий сутулый мужчина с большим лицом, в котором еще держалось властное выражение, поколебленное и размытое горем. – Да, дочь, говорю, ушла.