Взять живым!

Тихо приблизился печальный, скромный и честный штрафник — профессор Нагорный, грустно улыбаясь, закрывал на груди рану, кивая головой, устало сказал: «Ничего, я дойду!» Целая вереница шумных румяных младших лейтенантов — выпускников училища, легших в землю на подступах к Москве, — уходила в прошлое.

Как и на параде 7 ноября сорок первого года, Ромашкин ощущал сейчас — вот она, история, и чувствовал ее поступь. В эти дни он как бы видел ту самую грань, о которой в учебниках пишут: «до» и «после». Теперь в жизни Ромашкина, хоть и коротка она по годам, было этих рубежей не меньше, чем у многих людей, проживших долгую жизнь: до войны, после войны.

Новый, только начинающийся период представлялся радостным и солнечным. Он начинался великим счастьем Победы.

— Заровняют это все, — сказал Иван Рогатин, кивнув на фамилии на стенах и колоннах рейхстага.

— Время сотрет все: и надписи, и нас всех, — вздохнул Голощапов.

— Нас не сотрет. Мы теперь — история! — возразил Жук.

— Да, так прямо детишки в школах и будут изучать: жил-был такой геройский радист Жук, — съехидничал Голощапов.

— Каждого в отдельности не узнают, — спокойно ответил Жук, — но обо всех вместе станут говорить: — Здесь в одна тысяча девятьсот сорок пятом году бились советские войска и, прорвав мощнейшие укрепления, взяли Кенигсберг или вот этот Берлин.

— Дедушка Суворов, подвинься, дай место встать рядом, — хохотнул Пролеткин.

Вдруг Голощапов сказал совсем о другом, видно, давно его мучили эти мысли, и только сейчас старый солдат их выложил:

— А знаете, ребята, я никогда больше женку бить не буду!

Разведчики сначала засмеялись, потом притихли, поняли: эти слова важны для самого Голощапова.

И вообще день такой торжественный, что каждый должен высказать или загадать самое заветное.

— А я завязываю навсегда, — сказал Вовка Голубой.

— А я учиться пойду на шофера, — восклинул Пролеткин.

— Я буду Галю кохати усе життя! — истово молвил Шовкопляс.

— А ты чего молчишь? — спросил Саша Ивана.

— А я что? Я… — растерянно заморгал Иван. — Я буду работать, так чтоб хребтина трещала!

— А вы, товарищ старший лейтенант? — не унимался Саша.

Василий, как Рогатин, опешил. Что же будет он делать после войны? Конечно, мечтал в дни затишья о службе в армии или об учебе в институте, о том, что женится на Зине, не раз сердце щемило от простого желания работать, делать своими руками что-то полезное людям.

Но все эти мечты были мимолетными, потому что суеверно опасался: когда основательно все обмозгуешь, тут-то пуля тебя и подкараулит. Сейчас Ромашкин и сам не знал, какая у него была заветная мечта, но надо было что-то сказать, причем искренно, как все ребята, и Василий ответил:

— Поеду домой, помогу матери. Она много страдала во время войны.