Чёрная сова

Если есть лопата и домкрат, выбраться можно — не из таких болот выбирались!

К счастью, то и другое в машине было, и это всколыхнуло надежду. Оберегая шею, он встал на колени и ощупью принялся вычерпывать лопатой жидкий суглинок, а чтоб не затягивало, сразу же носил камни и забивал траншею. Терехов уже был уверен, что лошадь впереди ему померещилась, но она вновь возникла в свете фар, точнее, её высокая тень. Боясь спугнуть, он осторожно двинулся вперёд, щурясь от света, и вдруг увидел стоящего в грязи жеребёнка! Может, трёх-четырёх дней от роду. Он ещё качался на длинных ногах, выдёргивая их поочерёдно, не тонул, но и идти не мог. Где-то рядом должна находиться мать, иначе откуда он взялся?

В первую очередь Андрей заглушил двигатель, навострил слух, и, кроме шума затихающего ветра, ничего не услышал. Он выдернул из трясины почти невесомое тело жеребёнка, вынес и поставил на сухое. Тот был настолько измучен и заморён, что опустился на колени, лёг и, поймав палец, принялся усиленно сосать. Вероятно, давно отстал от матери, потерялся и оголодал, ещё немного — и стал бы добычей пернатых духов земли.

Терехов отнял палец, положил жеребёнка на заднее сиденье, но едва взялся за лопату, как услышал тихий детский зов, напоминающий плач ребёнка.

— Терпи, — послал Андрей «мыслеформу». — У меня сгущёнка есть, медведи жрут.

Однако тот понимал разве что материнский сосок.

Ещё час он рыл грязь и таскал камни в надежде вырвать машину и унял страсти, только когда попытался запустить двигатель: стартёр по-прежнему не работал, а прокрутить рукояткой не позволяла жидкая земля, подпирающая передний бампер. Можно было откопать, но Терехов даже пробовать не стал, взял на руки жеребёнка и пошёл в гору, с которой так лихо скатился к обманчивой тени лошади.

На горе он долго приглядывался, прежде чем заметил светлячок прожектора в тёмном степном пространстве. И догадался, почему всё время мигает, надолго пропадая, его яркий свет: птицы всё ещё продолжали трапезу и кружили над обглоданным скелетом барана, застилая крыльями мощное галогенное излучение."

"К кунгу он приволокся уже на рассвете, когда под уроненными палками лежали чисто обглоданные кости. Выклевали всё, даже землю с кровью, которая стекала из туши барана. Однако новые стаи птиц, опоздавшие к пиршеству, кружили в лёгком лазоревом небе и оглашали окрестности недовольными криками.

— Кыр пу! — кричали вороны на своём шаманском языке. Орлы и коршуны отмалчивались, храня гордость, но реяли над станом вместе с чайками.