Двое. После

— А зачем тебе я? У тебя Кристина есть, которую ты считаешь примером для подражания. А я лучше всю жизнь одна буду, чем выйду замуж и рожу, от такого как Эдик. — Голос снова начинает дрожать, но на этот раз уже от слез: — Я не хочу ни как ты, и ни как она… Я выучусь, открою свое турагентство, буду путешествовать по странам и стану по-настоящему счастливой!

— Лягушка-путешественница, твою мать, — снисходительно фыркает мама. — Работу лучше ищи — не всю жизнь за счет мужиков получится выезжать.

В горле клокочет обида и концентрированная ненависть. Сейчас я действительно ее ненавижу.

За то, что топчет мои мечты, за то, что пытается уничтожить все то, что я с таким трудом стараюсь взрастить: уверенность и любовь к себе. Взгляд падает на половник, зажатый в маминой руке, и на одно короткое, неправильное мгновение я представляю, как ударяю им ее.

— Тая.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. На пороге кухни стоит Булат. С нечитаемым выражением смотрит на мое заплаканное лицо и твердо произносит:

— Тебе нечего делать в этом зоопарке. Поехали домой.

Сглотнув соленый вкус, я киваю и шагаю к нему. Да, да, уехать.

Мне нужно отсюда уехать.

К счастью, у мамы хватает здравого смысла, чтобы промолчать.

В прихожей нас провожает одна тетя Галя.

— До свидания, — говорю ей перед выходом и на мгновение замираю, чтобы дать себе проститься с квартирой, которую не планирую больше видеть. Булат прав. Здесь мне действительно нечего делать.

******************

— Ты голодный, — виновато смотрю на Булата, когда мы оказываемся в такси.

— Времени у нас уйма, — хрипло отвечает он, изучая меня глазами. Его зрачки все еще расширены и гневно мерцают, но сам он выглядит странно-спокойным.

— Найдем какой-нибудь ресторан по пути в аэропорт.

— Ты назвал меня Таей. Не надо… Я уже привыкла, что ты называешь меня Таисией. В смысле, мне уже нравится.

Говорю и замираю, потому что Булат проталкивает ладонь мне за спину и притягивает к себе. Щека утыкается в мягкий ворс его пальто, я затаиваю дыхание и жмурюсь. Еще один идеальный момент. Когда мир, проносящийся за окном, теряет значение, и остаемся лишь я и он, который меня обнимает.

— Хорошо, что ты тогда ко мне подошла.

37

Свыкнуться с мыслью о разрыве с семьей оказалось сложнее, чем мне казалось после отлета из Череповца.

Я как-то читала про фантомные боли: когда в месте ампутированного органа по инерции что-то болит. Вот и у меня также. Общение с мамой мучило меня подобно воспаленному аппендиксу, который рано или поздно пришлось бы удалить. Проблема заключается в моей привычке считать этот отросток частью тела, и потому мне не просто распрощаться с идеей, что веди я себя в прошлом иначе, возможно, оставался шанс его сохранить. Глупости, конечно.