Метанойя

С сохранением тайн у нее всегда было не очень, сама не заметит, как все разболтает.

— Ты понимаешь, Мария, — строго продолжила Гульнара, зная за ней такую особенность, — что наш с тобой комсомольский долг выяснить правду. Мы должны все это точно знать. Но если вдруг выяснится, что, ну, ты понимаешь, то наш долг помочь ей, вытащить из этой грязи.

Маша, конечно, долг свой осознавала и всегда была готова хоть на войну, но вот именно с этим делом ей очень уж как ей не хотелось связываться. Если Изюмова узнает, то ее так изобьют, что одна мысль об этом вызывала неподдельный ужас. Придут ночью в спальню, вытащат в умывалку и будут пинать до крови, это она знает точно. Так уже не раз бывало со многими, и все молчат — боятся Изюмову."

"Но, с другой стороны, если она и правда этим самым занимается, и Маша это выяснит, то Изюмову точно уберут из детского дома, а может даже и посадят в тюрьму. И тогда многие, Маша в том числе, вздохнут свободнее. Именно это соображение и стало решающим, а вовсе не идеалы горячо любимого Машей товарища Ленина. Но это строго между нами, дорогой читатель.

В общем, Маша, на свою голову, согласилась. О чем потом жалела каждый день своей жизни.

Гульнара ее согласию обрадовалась и стала вводить в курс дела:

— В общем, так, Степашина, сегодня суббота и многие идут в увольнительную в город. Изюмова, конечно, пойдет тоже. Твоя задача тихонечко, издалека проследить за ней и потом рассказать мне о том, что было. Вот и всё, бояться нечего. Главное, близко к ней не подходи, чтобы она тебя не заметила, поняла?

— Да поняла я, — уныло протянула Маша, уже вновь жалея о том, что согласилась.

* * *И вот, вечером того же дня она, сохраняя дистанцию, шла за компанией, лидером которой была, конечно, Изюмова. Все остальные, как всегда, вертелись вокруг нее, стараясь ей угодить. Но вот, на одном из перекрестков, Изюмова распрощалась со своей свитой. Маша слышала, как она похвалялась, что идет на свидание к одному парню, герою войны и офицеру. А все кричали ей, чтобы она не теряла времени даром, и желали удачи.

Компания пошла дальше, по широкому проспекту, а Изюмова свернула в одну из узких ташкентских улочек, неся через плечо приличных размеров сумку. Маша, с замирающим сердцем, издалека кралась за ней, ощущая себя героиней-подпольщицей во вражеском городе. Наконец, дошли до парка, раньше чистого и уютного, но во время войны запущенного, где Изюмова, оглядываясь, зашла в кусты. Маша подумала, что та захотела в туалет и тоже остановилась неподалеку за пышным кустом с красивыми цветами. Прошли не более десяти минут, которые показались Маше вечностью, и вдруг она увидела, как из этих кустов выходит женщина лет около двадцати пяти — тридцати, в красивом летнем платье и стильной шляпке, умело, но очень вульгарно накрашенная.