(Не) отец моего малыша

 – В тандеме с резкими, скоростными ударами пальцев внутри, полыхающей огнём промежности. – Насадить на член и вертеть как на родео! – Рыки в губы. И короткие паузы во время принудительного траха языком в рот. – Малышка. Цветочек. Совсем как невинный ангелочек. Твоя застенчивость сносит мне крышу. Я хочу тебя еб*ть! Я сдохну! Клянусь! Если не поимею тебя снова, я на хер сдохну!

О, Господи! О, Божеее!

Его грязные слова стали решающим катализатором и причиной моего первого в жизни оргазма. Подаренного мужчиной. Тем мужчиной, которого я проклинала всеми проклятиями мира.

Ещё и привязанность. И больную влюбленность.

Но ничего не могла с собой поделать. Ибо эта дрянь… была сильнее меня.

Как неизлечимая болезнь. Как вирус. Которому трудно сопротивляться, с которым бессмысленно бороться. Против которого не существует лекарств.

Яркая вспышка обожгла глаза. Скручивающие волны жара, в тандеме с приторными судорогами, хлынули по всему телу.

И я кончила.

Так сладко, так мощно, так аморально и гряяязно.

Как никогда прежде не кончала.

***

Насладившись поражением очередной новоизбранной игрушки, Большаков закутал меня, пьяненькую, выжатую досуха, обессиленную и изнемождённую марионетку в белоснежное полотенце и, подхватив на руки, отнёс в спальню.

Прильнув к его груди, я закрыла глаза и, кажется, получила ещё один оргазм, оттого, что втянула ноздрями его будоражащий запах, почувствовала жар его сильного, холёного тела и, прижавшись щекой к мускулистой груди, услышала бешеное биение его дьявольского сердца.

Ах! Как же невозможно вкусно он пахнет.

Дорогими духами, нерушимой властью, коварством и опасностью.

От одного только взгляда на этого мужчину у меня начинают трястись коленки, пульс колотится на последнем издыхании где-то в висках, а кровь превращается в кипяток.

В спальне уже стоял передвижной столик с изысканными деликатесами.

Кирилл с разбегу плюхнул меня попой на кровать, грозно приказав:

– Ешь давай. Обмороков мне тут твоих ещё не хватало. Худая, как вобла.

Живот предательски зарычал. Кирилл скривился. Ну а я, смутившись, отщипнула кусок корочки свежего хлеба и поднесла его к губам, что зудели и даже припухли от такого-то сумасшедшего напора мужских ласк.

Есть не хотелось от слова «совсем». Но, Кирилл прав. Истерзанная стрессом, если я не поем, то до утра уж точно не доживу. Желудок сам себя переварит.

Пока я, смущаясь, набивала живот невероятно вкусными салатами, Большаков, изобразив из себя заклятого собственника, пристроившись за моей спиной, вытирал мои волосы полотенцем.

И нюхал.

Он. Нюхал. Мои. Влажные. Волосы.

А ещё часто-часто дышал в затылок.