Смягчающие обстоятельства

Опытный Старик знал, что жить ему меньше, чем идти до проходной: первый поворот налево, лестница в подвал — и все. И ему действительно было страшно, пожалуй, впервые в жизни он ощутил липкий ужас обреченного, неспособного повлиять на ход событий, беззащитного человека, мечущегося по тесной камере газвагона. Но не таков был Сизов, чтобы поддаваться страху, тем более обнаружить его.

— Посмотрите в моем личном деле, где я был и что делал, — зло сказал он. — И никогда не трусил. И язык не глотал!

— Читал твое дело, — мучнисто-белая с прозеленью — от абажура? — рука вползла в светлый круг и многозначительно опустилась на проштампованные листки. — Весь ты здесь, как голенький…

Задребезжал звонок, белая рука неожиданно резко схватила тяжелую эбонитовую трубку.

— У аппарата!

Дальше звук пропадал — в реальности Старик не помнил разговора, только общий смысл: Грызобоева настоятельно приглашали куда-то, он с сожалением отказывался, говоря, что ему еще «надо разобраться с одним изменником». (""Это я изменник? — отстранение подумал Старик. — Неужели ребята поверят?! ""), — его уговаривали, убеждали, дескать, изменник никуда не денется, и в конце концов он согласился, потому что хотел согласиться с самого начала.

— Ладно, иди пока, подумай… Да напиши чистосердечное раскаяние…

Утром придешь. И без глупостей — не мальчик!"

"Грызобоев нажал скрытую кнопку, в дверях тотчас возник пружинисто-подтянутый, готовый действовать адъютант — бдительный, знающий службу, исполнительный, хороший, верный парень, на которого можно во всем положиться. Образец подчиненного.

— Машину к подъезду. А этот пусть идет… пока.

По доброму лицу пробежала тень неприятного удивления.

— Оружие?

— Верни… пока…

В этот миг Старик отчетливо понял, что на самом деле его вовсе не считают изменником и немецким агентом. И ему стало еще страшнее.

Ночь прошла в мучительных размышлениях. Чрезвычайно ответственная работа, которой занимался Сизов, предъявляла особые требования к причастным людям и имела жесткие правила, не признающие исключений. Пустяков и мелочей в ней не существовало, погрешности и просчеты не прощались — слишком многое стояло на карте. Незначительная ошибка — своя или чужая, любая шероховатость или сбой проводимой операции, отсутствие ожидаемого результата, не говоря уже о провале, — могли дать повод для подозрений.