Сразу после сотворения мира

– Зачем его убили? – сам у себя спросил Плетнев. – Ну, зачем? Я никак не могу понять!.. Наследство? Тогда получается, что убил племянник? И что это за племянник? И что он получит? Дом с участком?

– Откуда ты знаешь, что племянник получит дом?

– Так сказал Виталий.

– А если он врет?

– Вот именно, – согласился Алексей Александрович. – И что искали в моем доме? И что именно нашли, если нашли?

Некоторое время они молча качались. Потом Элли вывернулась у него из-под руки и поднялась.

– Ты куда? – спросил Плетнев рассеянно.

Она секунду постояла, глядя на него, а потом села к нему на колени. Качалка скрипнула и качнулась.

– Мне надоел детектив, – сказала она, близко глядя ему в лицо. – Я хочу любовный роман."

"– Я не читаю любовных романов, – возразил Плетнев. – Детективов тоже не читаю.

– И зря.

Она поцеловала его, осторожно держа в ладонях голову, расцарапанную Женькой, и Плетнев, наверное, почувствовал бы что-нибудь в духе любовных романов, если бы не жар, обрушившийся на него, как будто он неожиданно перенесся в самый центр пожара.

Вокруг опять бушевало пламя, трещало, ломилось, и требовалось что-нибудь первобытное – гроза, ливень, ледниковый период, чтобы немного унять полыхание.

Он взял ее за бедра, выпуклые, обжигающие, – почему у нее такая горячая кожа? Он прихватил ее покрепче, еще крепче, чтобы она уж точно не смогла убежать, спастись. Он потянул ее на себя, чтобы она стала еще ближе, как только может быть близка первобытная женщина, которая не боится никаких катаклизмов и катастроф.

Может быть, только гадюк и медведей немного.

Не только бедра, но и все остальное было прямо перед ним, и на этот раз он точно знал, какое оно, и предвкушение опять оказалось болезненным.

– Я хочу тебя.

– Ты хочешь уехать от меня в Москву.

– Элли.

Они целовались так, как будто жить оставалось шесть секунд и нужно было провести эти секунды с пользой.

– А где твоя майка с ослом?

– В стирке.

– Ничего, – с трудом выговорил Алексей Александрович. – Ты все равно очень красивая.

Он понятия не имел, что именно на ней надето, красивая она или нет, он только знал, что должен немедленно, сейчас же взять ее, присвоить себе, завладеть, разложить на молекулы, а потом собрать в произвольном порядке! Странное дело, пять минут назад ничего такого ему не хотелось, о поцелуях на лавочке и разложении на молекулы он вовсе не думал, и в голове у него выстроилось что-то осмысленное, казавшееся ему важным, а сейчас все осмысленное и важное стремительно выгорало, его пожирал деловитый, веселый, страшный огонь.

Он подхватил ее неловко, поднялся с качалки, неудачно, повалился обратно, и она плюхнулась сверху.

– Я… тяжелая. Не надо меня поднимать. Ну, правда. Мне стыдно.