Не верь мне

Завёл тот диалог про беременность, мечтая до последнего, что судьба даст нам ещё один шанс. Но Оля обрубила всё сама. Жёстко и с вызовом. Врала. В этот раз я видел это абсолютно точно. Но тогда во мне будто что-то надломилось. Я уже понял, что она врать начинает, когда не вывозит, когда не справляется, когда эмоции зашкаливают так, что паника берёт. Причём, нас обоих.

Вот тогда я и сорвался. Она врала, а у самой такая тоска в глазах, хоть сама и не осознаёт. Считает, что силу свою демонстрирует, гордость, независимость. Где уж там. Согласился на развод. Даже не со психу. Скорее от безысходности. Потому что смотреть на Ольгу и понимать, что ей настолько плохо от моего присутствия в её жизни, откровенно не выносимо. Исчезнуть я полностью не могу. Пришло нелепое решение дистанцироваться. Нанял адвоката. Самому заниматься этим не было никаких сил, а взваливать это всё на Ольгу… мне вообще не хотелось, чтобы она об это руки марала. Пусть уж лучше сторонний человек занимается тем, что разносит останки нашего брака.

На расстоянии было… никак. Мне не помогало. А ей…. Ей, наверное, да. По крайней мере, я себя этим успокаивал, ровно до того момента пока у неё не появился этот самый Никита. Вернее он был уже давно. Но теперь он был в иной роли, которая в какой-то из далёких реальностей могла быть моей. Она не говорила, а я уже знал. Рассказали. Впрочем, и этого особо тоже не требовалась. Я читал правду в глубине её зелёных глаз – упрямство и вину. Часть её грёбанного саморазрушения. За одного и моего.

А потом были та ночь и то утро. Когда мы опять оказались в одной постели, по разные стороны баррикад. Запах чужого одеколона. Его одеколона. Который перебивал главное – саму Олю, её тонкий и родной аромат, а вместе с ним и иллюзию того, что она всё ещё моя Оля."

"Это душило. Грызло и разъедало. Но у меня не было прав, абсолютно никаких, на то чтобы хотя бы претензию ей предъявить. Правда, убивать хотелось. Только всё разобрать не мог кого именно – его, себя или её.

Всё закончилось Ольгиным приступом. Её персональный ад, выплеснувшийся вовне. Когда я видел это «ломает» в действии. И мне было жутко. От рёва её, от отчаянья, сквозившего в каждом ударе или движение, в неспособности контролировать себя. И это тоже был я - причина всему. Разговаривали мы долго. Да так, словно мы не мы, а какие иные люди в наших телах и нашей потели, а я ведь мысленно окрестил её нашей, даже место своё нашёл. Интуитивно. Я до сих пор жался к левому краю, хоть во сне, хоть наяву.

Оля спрашивала о прошлом, о женщинах, так и не поняв одного, что все эти годы я пытался сделать лишь одно – научиться жить без неё. И у меня ни черта не вышло. Я только больше всё испортил.