Сыночек в награду. Подари мне любовь

– Проснулась, фея? – толкаю дверь плечом, сосредоточившись на чашке в моей ладони. – Мне нужно тебе кое в чем признаться. Это важно, и ты имеешь право знать.

Осторожно переступаю порог, чтобы не расплескать чай. Если честно, плевать мне на него и кипятка я не боюсь. Но продолжаю всматриваться в ароматную, янтарную жидкость, лишь бы оттянуть неизбежное.

Оставив нехитрый завтрак на столе, возле цветущего кактуса, который когда-то «подкинула» мне Ева, я, наконец, решаюсь поднять взгляд. И тут же спотыкаюсь об ледяную глыбу, потемневшую и опустевшую внутри. Сияющие глаза сейчас потухли, исцеляющая улыбка сползла с мрачного, но по-прежнему милого лица, а с пушистых ресниц предательски срываются крупные капли.

И в этот момент я готов весь мир отправить под откос, лишь бы фея перестала плакать.

– Что-то случилось? – наклоняюсь к ней, протягиваю руку, чтобы смахнуть слезы с покрасневших щек. Успеваю лишь слабо провести большим пальцем по коже, и Ева резко откидывается назад.

Отрицательно качает головой и выглядит настолько поникшей, будто я могу причинить ей боль своими прикосновениями. Смахнув влагу с щек, складывает ладони на коленях так, что я их не вижу.

– Хорошо, говори, – холодно, сухо, безжизненно. Так, словно я для нее умер. А я ведь уже был в оболочке ходячего трупа и не хотел бы туда возвращаться.

Ева легким кивком указывает на стул напротив. Решаю не перечить. Сажусь за стол, как преступник напротив следователя. Очная ставка. Вот только обвинение пока не прозвучало.

– Ева, – зову строже, и она передергивает маленькими плечиками. – Что с тобой?

– Мне немного не по себе. Голова с утра раскалывается, – прячет взгляд и что-то нервно теребит под столом. – Но я хочу тебя выслушать… Для начала, – добавляет тише.

Смело смотрит на меня, с опасными переливами в горячих кофейных зрачках. Ждет. Будто от моих слов зависит все.

– Речь о Владике, – мгновенно захватываю все ее внимание. Ева натягивается как струна, вот-вот готовая лопнуть. – Воскресенский провел небольшое расследование в клинике, и у него возникли некоторые подозрения, – на секунду умолкаю, массируя переносицу.

Сложно подобрать правильные слова. Ева бы смогла. Но сейчас и она не на моей стороне.

– Какие? – спрашивает почти шепотом.

– Прости, но я кое-что утаил от тебя. Когда вы с Владиком проходили тест ДНК, я тоже сдал свой образец. Результат показал, что он мой родной сын. Я и есть тот самый «чужой мужик». Донор, от которого ты родила ребенка, – выпаливаю отчетливо и резко, будто срываю пластырь с раны. И замираю в ожидании, хлынет ли кровь потоком или у смертельно больного пациента еще осталась надежда на спасение.

Ева не двигается. Кажется, даже не дышит. Стремительно бледнеет, с каждой секундой все сильнее напоминая гипсовую статуэтку.