Я! Еду! Домой! От чужих берегов

Хор пел дружно и истерично, орган ревел на все лады, кто-то корчился в проходе, выкрикивая: «Грешен! Грешен!»

Мальчик подскочил к нему, опустился на колено, положил руку на лоб, закричал так, что в ушах заложило: «Любит тебя Иисус! Любит! Я слышу! Мне открыто! Восстань, брат! Иисус тебя любит, а я за тебя молюсь!»

Я скосил глаза на Маркуса с семейством. Они не бесновались, но слушали происходящее с восторгом и с восторгом же на все взирали. Словно почувствовав мой взгляд, Маркус обернул ко мне сияющие глаза и кивнул на Преподобного с гордостью, словно желая спросить: «Видел ли ты подобное и убедился ли ты в том, что у нас тут чуть ли не апостол заправляет?»"

"Дрика была с виду спокойной, но, судя по рукам, терзающим носовой платок, она здорово нервничала, только виду не подавала.

Да и сам я спокойным отнюдь не был – хотелось как можно быстрее свалить отсюда.

Преподобный между тем заскочил на кафедру, и хор, словно ему выключили звук, замолк. Толпа продолжала бесноваться, но голос Преподобного Смита, усиленный всей мощью наличного электричества, прозвучал над ней, как раскат грома:

– Братья! Приведем ли грешных на суд праведных? Дадим им возможность покаяться, как дает нам возможность Бог, чтобы мы были ближе к Славе Его и к присутствию Его?

– Приведем!

– Дади-им!

– Грех! Грех!

– Грешники!

– Приведем!!! – завывал на все лады зал.

У меня мелькнула мысль о том, что неплохо бы было покинуть пределы храма да обождать окончания на воздухе, но все проходы между рядами были забиты пляшущими, кричащими и беснующимися людьми. Потные лица, налитые кровью глаза, слюнявые рты, перекошенные в крике.

– Держись все время рядом, каждую секунду,– шепнул я испуганной Дрике.

В какой-то момент мне подумалось, что на роль кающихся грешников предназначены мы, но потом понял, что до этого пока не дошло. Несколько крепких мужчин, вооруженных и увешанных оружием, втолкнули в зал двоих, одетых только в нижнее белье, и поволокли их на сцену, не слишком заботясь о деликатности. Подтащив почти к краю сцены, их остановили, не отпуская ни на секунду и придерживая за руки. Шум в зале стих, даже выкрики проповеднического отпрыска стихли. Наступила тишина.

Я присмотрелся к «грешникам».

Первый был постарше, лет за пятьдесят, длинный, сутулый, худой, тщедушный, одетый в длинные «боксеры» и белую майку, на ногах, сплошь опоясанных синими венами, были пластиковые тапочки, причем женские, розовые и с какими-то бабочками. Второй моложе, немного за тридцать, худощавый и довольно мускулистый, с мелированными длинными волосами, сейчас растрепанными, а на лице же особенно выделялся огромный фингал вокруг правого глаза, такой, что он этим глазом наверняка ничего не видел.