Катрин. Книги 1-12

Она бы отправилась в геенну огненную, если бы понадобилось…

Катрин наградила капитана суровым взглядом.

– Мессир, – сказала она сухо, – настроение монсеньора не имеет для меня значения. То, что я хочу ему сказать, касается его чести, и, если вы боитесь сообщить ему о том, что я пришла, хорошо, я сделаю это сама. Вот и все. Спокойной ночи!

Она подобрала юбки и бросилась под своды. Руссе, покраснев от гнева, догнал ее.

– Я не боюсь, мадам, и вот лучшее доказательство: я сейчас доложу о вас. Но пеняйте на себя, что бы ни произошло. Я вас предупредил.

– Идите, я беру на себя остальное.

Чуть позже Катрин уже входила к герцогу. Войдя, она поняла, что Жак де Руссе ничего не преувеличил, говоря о настроении Филиппа. Он даже не обернулся, когда она склонилась в глубоком реверансе. Он стоял лицом к окну, откуда открывался вид на площадь, освещенную факелами, – спиной к двери, руки за спину, голова не покрыта. На нем был широкий пурпурный бархатный домашний костюм.

Не двигаясь, он бросил:

– Ваше настойчивое стремление побеспокоить меня выглядит странным, мадам. Впредь знайте, чтобы правильно вести себя: я никому не даю этого права, а если захочу видеть кого-то, сам зову его.

Еще вчера такая резкая отповедь заставила бы Катрин провалиться сквозь землю, но в эту секунду она ничуть ее не взволновала.

– Прекрасно, монсеньор, значит, я ухожу. В конце концов, мне безразлично, что с сегодняшнего дня вы будете известны как самый бесчестный принц христианского мира!

Филипп резко обернулся. У него было то же ледяное выражение лица, что и во время поединка, но на бледных щеках выступили красные пятна.

– Думайте, что говорите! – сказал он грубо.

 – И не считайте, что вам все можно только потому, что в какой-то момент я был к вам снисходителен.

– И даже больше! Но я ухожу, потому что неприятна монсеньору.

Она уже двинулась к двери, когда голос герцога пригвоздил ее к месту."

"– Оставайтесь! И объяснитесь! Что это за история с честью, которой мне прожужжали уши? С моей честью, да будет вам известно, дела обстоят как нельзя лучше. В том, что мой боец был побежден, нет ничего унизительного, потому что ему достался доблестный соперник.

– Правда? – нарочито дерзко спросила Катрин.

 – Конечно, в этом не было бы ничего порочащего вашу честь, если бы вы не бросили этого доблестного соперника в темницу!

Искреннее удивление отразилось на лице Филиппа, и Катрин почувствовала, что ее мужество растет. Сен-Реми был прав. Герцог, кажется, ни о чем не знал.

– Что вы говорите? Что за вздор? Какая темница?

– Та, в которую мессир де Люксембург только что поместил рыцарей де Монсальви и Сентрайля, удалив перед этим под ложным предлогом коннетабля.