Катрин. Книги 1-12

Лучники имели при себе оружие, которым, правда, почти не могли пользоваться в рукопашной драке, и были одеты в кожаные куртки со стальными пластинками; но студентами двигала ярость, и дрались они отчаянно.

Тем не менее бой был слишком неравным. Вскоре земля была усеяна полдюжиной полуживых школяров с окровавленными носами и рассеченными бровями. Другие обратились в бегство, и, когда восстановилось спокойствие, Катрин, следившая за сражением больше с веселым любопытством, нежели с боязнью, заметила, что узница исчезла во время стычки, но зато ее место занял молодой Готье.

Сдерживаемый двумя солдатами, он выкрикивал обвинения и ругательства, ссылаясь на университетские вольности, в то время как третий солдат его связывал.

— Я буду жаловаться! — рычал Готье. — Наш ректор будет протестовать, и монсеньор епископ встанет на мою защиту. Вы не имеете права…

— Известно, что школяры на все имеют право, — парировал сержант, командовавший отрядом. — Но только не нападать на стражу с целью освобождения пленницы. И я бы посоветовал твоему ректору держаться смирно, если он не хочет неприятностей.

У мессира Филиппа де Тернана, нашего нового прево, тяжелая рука.

Имя поразило Катрин, так как это было бургундское имя. Раньше в Дижоне или Бурже она часто встречала сира де Тернана, который был одним из близких друзей герцога Филиппа. Он действительно был беспощаден. Но это был человек незаурядной доблести и честности. И вот теперь прево Парижа? Парижа, освобожденного людьми короля Карла! Решительно все встало с ног на голову. Безжалостная гражданская война, в течение стольких лет сталкивавшая арманьяков и бургиньонов, наконец закончилась.

Думая, что, может быть, она смогла бы стать чем-нибудь полезной неугомонному школяру, она приблизилась к сержанту, который выстраивал свой отряд.

— Что вы собираетесь делать с пленником, сержант? — спросила она.

Тот обернулся, посмотрел на нее, потом, по-видимому удовлетворенный осмотром, улыбнулся и пожал плечами:

— То, что делают обычно с ему подобными, когда они слишком шумят, мой юный дворянин: посадить прохладиться.

Ничто так не остужает горячую голову. Камера, чистая вода и черный хлеб в подобных случаях творят чудеса.

— Вода и черный хлеб? Но он такой худой…

— Как и все мы! Мы несколько недель умирали с голоду, пока монсеньор коннетабль не вошел в Париж, но были еще студенты, которые ели еще меньше, за исключением дней, когда им удавалось украсть что-нибудь. Давай, иди! Черный хлеб все-таки лучше, чем совсем без хлеба! Эй, вы, остальные! Вперед!

Катрин не настаивала.