Катрин. Книги 1-12

Для нее они были спокойными, мирными людьми, жили один подле другого почти без слов, может быть, потому, что они в них не нуждались, чтобы понимать друг друга. И когда жизнь Гоше оборвалась в шуме и ярости разнузданной толпы, жизнь Жакетты покорно тянулась до, тех пор, пока она, ее мать, не смогла отправиться в этот великий путь, к которому она готовилась в течение стольких лет. Этот день был для нее желанным…

Прижавшись лбом к атласному одеялу, Катрин принялась молиться одновременно за ту, которой больше не было, и за того, кто скоро должен был отправиться той же неведомой дорогой.

Их любовь была соткана из контрастов: драма и счастье, неистовство и нежность, радость и страдание, но госпожа де Монсальви знала, что, как только Арно не станет, ее собственная жизнь будет похожа на жизнь ее матери, на жизнь Изабеллы де Монсальви, ее свекрови, и на жизнь всех женщин, кого любимый муж оставляет на земле: на долгое ожидание, медленный исход, непрерывное продвижение к черной двери, которая открывает вечность света…

Ландри, пока она молилась, кончил свои приготовления, надел на свое одеяние шелковую епитрахиль.

Он рассматривал умирающего.

— Кто этот человек? — спросил он тихо. Катрин вздрогнула, только теперь поняв, что он не мог знать. Эрменгарда говорила ему только о Катрин, она не могла предвидеть то, что произошло. И солдаты, которые за ним ходили, не должны были взять на себя труд упомянуть его имя. А если и упомянули, то имя капитана Грома.

Она взяла лежащую на одеяле большую руку, удивилась, что она такая теплая. Она горела от жара.

— Это мой муж, — вздохнула она. — Граф де Монсальви…

Она почувствовала, что Ландри не понимает и тем не менее не задает больше вопросов.

Его переполненный милосердием взгляд переходил поочередно с ее светловолосой головы на ту, другую, которая лежала на кровати, наполовину скрытая в окровавленных бинтах.

— Ты мне расскажешь позже! — прошептал он. — У нас еще будет время.

Потом, обмакнув в святой воде веточку самшита, он опрыскал комнату. Все встали на колени.

— Pax huic domui! — сказал он сильным голосом. — Adjutorinum nostrum in nomine Domini…

Ритуал соборования, умиротворяющий и простой, прокатился по комнате нежной музыкой латинского языка.

Наклонившись над телом Арно, Ландри взял немного лампадного масла и, большим пальцем смазал ему глаза, уши и губы, руки, ноги.

Произнеся последний Amen, Ландри вымыл руки, вытер их куском полотна, которое протянул ему Беранже, снял епитрахиль, погасил маленькие свечи и сложил все предметы в сумку, которую он носил на веревке своего пояса. Наконец он повернулся к Катрин, которая пошла открыть узкое окно. Ночь опустилась на землю, но в комнате было жарко, как в печи. Одежда липла к телу, и по лицам тек пот.