Катрин. Книги 1-12

Закрытые в одной комнате, Готье и Беранже мучились от бессонницы, тысячу раз передумывая неразрешимый вопрос: как вызволить Катрин и перевезти ее во Францию, которая казалась им потерянным раем?

Что касается посещения бургомистра, Готье поведал Катрин только о его сожалении в причиненном ей зле, Готье предупредил ее о завтрашнем визите супруги бургомистра.

Молодая женщина ответила, что эти угрызения совести были несколько запоздалыми и что она охотно встретится с госпожой Гертрудой, но в любом случае это мало может повлиять на ее слабость и отвращение к пище.

– Я боюсь, и к жизни, – вздохнул Беранже, когда друг передал ему эти слова.

– Особенно к жизни! Я уверен, что она решила умереть, раз теперь уже невозможно избавиться от этого проклятого ребенка! Сегодня она пила одну воду.

– Ты думаешь, она решила умереть от голода? Это было бы ужасно…

– Это на нее похоже. Смерть флорентийки и тупость местных горожан вернули ей прежние тревоги, отвращение к собственному телу, она мучается угрызениями совести. И все же надо, чтобы она ела! А что, если представится возможность бегства? Как сможет ею воспользоваться умирающая? Она уже с трудом передвигается.

На следующий день носочник Никлаус Барбезен, начальник сегодняшнего караула, ввел в комнату высокого монаха с надвинутым на глаза капюшоном, из-под которого была видна лишь длинная рыжая борода.

– Что вы хотите? – нетерпеливо спросил Готье. – Кого вы с собой привели?

Оскорбленный носочник посмотрел на юношу с нескрываемым отвращением.

– Святого монаха-августина, брата Жана, прибывшего из Колони, где он долго молился перед реликвией Трех Королей. По пути в монастырь он узнал, что госпожа де Бразен остановилась в нашем прекрасном городе.

– Госпожа Катрин не желает никого видеть! Она вчера отслушала мессу.

– Но мне сказали, что она давно не исповедовалась, – прервал его незнакомец с сильным фламандским акцентом. – Вы можете узнать у нее, не захочет ли она ненадолго встретиться с братом Жаном? Если она откажется, я уйду и буду довольствоваться молитвой о ней в нашей часовне.

Монах приготовился ждать и встал у картины, изображающей золотого ангела кисти Яна ван Эйка, висевшей над сервантом.

Что-то в нем насторожило Готье, он сам не мог понять, что именно. Может быть, эта свободная манера созерцать картину, сложив руки за спиной и раскачиваясь из стороны в сторону, или, может быть, то, что эти руки были слишком холеными для бедного монаха в обтрепанной и залатанной одежде.

Не возражая, он постучался в комнату Катрин и вошел. Она встала, но была бледнее обычного. Ее прекрасная нежная кожа из золотистой стала сероватой, на ней проступили голубые вены.