Катрин. Книги 1-12

Когда мы узнали от госпожи Симоны, что монсеньер не появился на королевском банкете, что он оставил гостей, сказавшись больным, и когда мне, его камердинеру, не удалось добиться аудиенции, я вообразил Бог знает что: герцог после холодной встречи с вами, арестовал вас и приказал бросить в тюрьму, после чего он, разгневанный и несчастный, уединился, отказавшись от праздника и страдая от гнева и досады, что часто с ним случается. У меня даже промелькнула мысль, что он приказал вас убить.

— Так просто? Какое воображение! И вам в голову не пришла мысль, что я могла провести с ним ночь?

— Провести ночь с герцогом? Всю ночь?

— Всю ночь! Ян, только не надо уподобляться коту, нашедшему горшочек со сметаной.

Этой ночью он был моим любовником, как прежде, но это в последний раз. Мм больше не увидимся. В некотором роде — прощание.

Ван Эйк пожал плечами.

— Какая глупость! Катрин, он вас любит и…

— О! Я знаю, что он любит меня. Я нашла тому слишком много подтверждений в розовой комнате, точной копии моей комнаты в Брюгге, за исключением того, что находится за панно. Мой друг, вам удается нарисовать не только то, что вы хорошо знаете, но и то, что вы никогда раньше не видели! И, кажется, вы повторили этот подвиг пять раз? Мои поздравления!

Покраснев как помидор, он бросил на нее возмущенный взгляд.

— Шесть! — возразил он.

— Шесть? Как же так! Герцог сказал мне, что пять.

— Один портрет я сделал для себя и решил, что необязательно докладывать об этом герцогу, — пробубнил он. — И скажу вам больше: я нисколько не сожалею об этом, признаюсь, что провел перед этими картинами самые упоительные минуты моей жизни! Рисовать очертания этого тела, которое монсеньер описал словами поэта, потом изобразить плоть, цвет, ласкать его формы! Воспоминания герцога вдохновили мою кисть.

И вы хотите, чтобы я ничего не сохранил на память об этих неповторимых минутах, позволивших нам возродить вас? Вы медленно появлялись из-под моей кисти во всем блеске своего изящества и всеми, наконец, постигнутыми мной секретами вашей женственности.

Катрин, оглушенная, не веря собственным ушам, внимала страстной речи Ван Эйка. Она давно знала, что он испытывал к ней нечто большее, чем уважение, но верила в возвышенную любовь художника, в платоническую любовь.

Молодая женщина и представить себе не могла, что он может так страстно желать ее. Она испугалась, что эта страсть осложнит их отношения. Если в Брюгге она на некоторое время остановится у него, кто знает, что может произойти. Решив прервать поток признаний, она гневно сказала:

— Бог мой, все мужчины — сумасшедшие! Но безумнее вас я не встречала, если не говорить о вашем господине. Кому доводилось выслушивать подобный бред?

— Может быть! — мрачно ответил Ван Эйк.