Наставники Лавкрафта

Ведь ты же не думаешь, что я в самом деле лежал в гробу, верно? Отчего ты дрожишь? Неужели ты не понимаешь, что твой сон и мое непонятное отвращение к тому безобидному сторожу просто настроили мой мозг, и это сказалось, когда я заснул?

Она уронила голову на руки и зарыдала так, словно ее сердце вот-вот разорвется. Чудесно я справился: осел, втройне осел! Но я готовился превзойти свой рекорд. Я подошел к девушке и обнял ее за плечи.

– Тесси, дорогая, прости меня, – сказал я. – Я не должен был пугать тебя такой чушью. Ты очень чувствительная, но доброй католичке не следует верить в сны.

Она сжала мою руку и уронила голову мне на плечо, все еще дрожа; я ласкал и утешал ее.

– Ну же, Тесс, открой глаза и улыбнись!

Ее глаза раскрылись медленно, томно и обратились ко мне, но выражение их было таким странным, что я поспешно стал и дальше ее уговаривать.

– Это все вздор, Тесси; ты, конечно же, не боишься, что из-за этого с тобой случится что-то плохое.

– Нет, – сказала она, но ее алые губы задрожали.

– Тогда в чем же дело? Чего ты боишься?

– Я боюсь не за себя.

– Значит, за меня? – весело спросил я.

– За тебя, – пробормотала она едва слышно. – Ты… ты мне дорог.

Сперва я было засмеялся, но когда до меня дошло, от потрясения я сел и застыл, словно окаменел. Это был коронный номер моего идиотизма. За мгновение между ее словами и моим ответом я мысленно перебрал тысячу возможных откликов на это невинное признание. Я мог бы встретить его смехом и забыть, мог притвориться, что не понял, и уверить девушку в моем полном здравии, мог просто заметить, что она никак не может полюбить меня. Но моя реакция опередила мысли; я мог думать и думать сколько угодно, однако было уже поздно, потому что я поцеловал ее в губы.

В тот вечер я вышел, как обычно, прогуляться по парку на Вашингтон-Сквер, размышляя над событиями дня. Я крепко влип. Пути назад не оставалось, и я смотрел будущему прямо в лицо. Я не добрый человек, даже не совестливый, но я не хотел обманывать ни себя, ни Тесси. Единственная страсть мой жизни сокрыта в залитых солнцем лесах Бретани. Навсегда ли она сокрыта? Надежда кричала «Нет!». Три года прислушивался я к голосу Надежды, три года ждал, когда знакомые шаги послышатся на моем пороге.

Я сказал, что добрым меня не назовешь. Это правда, но все-таки я не был настоящим опереточным злодеем. Я вел рассеянную, беспечную жизнь, поддаваясь всем соблазнам, потом оплакивая это, а порой горько сожалея о последствиях. Только к живописи своей я относился серьезно – да еще к тому, что лежало скрытое, если не потерянное, в бретонских лесах.

Сожалеть о том, что случилось днем, было уже поздно.