Охота на пиранью

Драли бересту — где ножами, где руками. Амазонки моментально обломали ногти, еще допрежь того помаленьку приходившие в жалкое состояние, но Мазур был беспощаден, да и они сами уже малость одичали — так что обошлось без лишних трагедий. Попутно ломали сухие ветки, кустарник, молоденькие деревца, засохшие в тени взрослых собратьев, — их моментально можно было опознать по рыжей хвое. Труднее всех, как он сам считал, приходилось именно ему — и ломай-дери-таскай, и руководи, да еще и прислушивайся к окружающему, не снимая с шеи автомата…

В самой чащобе сложили несколько куч.

В душе у Мазура стоял тягостный осадок — никогда не думал, что придется вот так, своими руками поджигать тайгу. Но он слишком хорошо помнил телерепортаж месячной давности, помнил, сколько людей и техники было брошено тушить, какое столпотворение поднялось, а ведь тот пожар отстоял еще дальше к северу, восточнее, правда. И Прохору удастся напакостить, если повезет (да и притихнет поневоле Прохор), и им пойдет на пользу — никто не станет задавать лишних вопросов оборванным людям, вышедшим из тайги. Вот только легенду надо продумать поискуснее, татуировки чертовы на руках ничем не прикроешь. Завязать разве что, сославшись на ожоги…

Мысленно извинившись не перед кем-то конкретным, а перед всей тайгой сразу, он подпалил сверток бересты. Быстро разгорелось. Мазур сунул импровизированный факел в кучу сушняка и бересты, наваленную вокруг могучей сосны, окруженной тесным частоколом молодняка. Вспыхнуло, занялось. Он бросился к остальным кучам, горько подтрунивая над собой, — Прометей хренов…

Трещало пламя. На фоне рыжих мечущихся языков четкими геометрическими линиями вытянулись тоненькие молодые деревца.

Секунда — и они вспыхнули, как солома. Треща, сгорала хвоя. Понемногу занималась толстая кора высоченных сосен, и уже пылали затесавшиеся среди них березки — особенно яро полыхали две голых, желтых, высохших, с корой, давно ошкуренной трудолюбивыми дятлами. Сама береста уже давно горела, свиваясь в почерневшие трубочки.

Над головой просвистели крылья — стайка каких-то птиц торопилась спасаться. «Медведя жалко, — подумал Мазур. — Ничего, авось уйдет… Там вроде озерцо виднелось, может, пересидит…»

Разгорелось на славу, в лицо пахнуло сухим жаром, и он отступил навстречу ветру, летевшему с юга, неспешно раздувавшему огонь, тяжело откатывавшему пожар к северу.

Пламя уже стояло сплошной стеной, юрко прокатывалось по сухому кустарнику, трещало, выло, брызгало горящими каплями сосновой смолы, лизало стволы, пыталось пробиться к кронам. Давно пора было сматываться, но Мазур стоял и завороженно смотрел на огонь, поддавшись загадочному инстинкту.