Охота на пиранью

Долго повторял про себя: гангрена была неизбежна, неизбежна, неизбежна… Потом перескочил какой-то порог, за которым все переживания отсекаются, — есть в мозгу такой предохранитель…"

"Ольга долго плакала над мертвой — не только о ней, обо всем сразу, думал Мазур, угрюмо сидя поодаль. Еще один предохранитель. Или клапан. Когда не смог больше этого плача выносить, отошел, разыскал подходящее место и принялся рыть обоими ножами неглубокую могилу, чтобы хоть что-то для нее сделать, своей самой неожиданной женщины и самой мимолетной.

В какой-то миг, толчком, вспомнил: третий пожар.

И не удивился, ничто не ворохнулось в душе, вяло подумал, что нужно было тогда пристрелить чертова шамана. Прямо на базаре. В те суматошные дни и не такое с рук сходило. Майор Нуруддин, местный, а значит, верующий и в официального тамошнего бога, и во все древнее, потаенное, так и говорил неделей раньше — если убить колдуна, предсказания не сбудутся, неважно, хорошие или плохие…

Не было никакой дощечки с надписью, конечно, — чем бы он смог писать? Отхватил полоску синтетической ткани, связал маленький крестик из двух прямых сучков, вогнал в рыхлую землю — вот и все.

У многих не было и этого.

Двое ушли в вечернюю тайгу.

Глава семнадцатая

Цивилизация по-таежному

По тайге шагали двое — все-таки шагали, а не брели. Так что ничего еще не потеряно, — заключал про себя Мазур философски. — Вот когда будешь брести — открывай кингстоны…» Вид у обоих был такой, что мимолетный городской турист мог и врать потом о встрече со «снежным человеком». Сначала извозились, угодив по пояс в заболоченное озеро — хорошо еще, Мазур вовремя сыграл тревогу. Потом, когда перевалили за горбатые хребты, долго тянулись обширные пространства густого мелколесья, и заросли карликовой березы драли хлипкую синтетическую одежду так, как не ухитриться и своре предварительно сговорившихся диких кошек.

От запаса ниток не осталось и трети — всякий привал Мазур начинал со старательной штопки (временами перепоручая это Ольге, чтобы и у нее было занятие, отвлекавшее от упаднических мыслей). Пожалуй, сейчас их уже не заметили бы издалека — и костюмы, и куртка потеряли первоначальный цвет из-за въевшейся грязи и пыли и уже не болтались мешковато, а сидели почти в облипочку — бесчисленные заштопанные места превращали одежду в подобие шагреневой кожи. Вдобавок Ольга щеголяла в сюрреалистической одежке, бравшей начало из каменного века, — на ней красовалась безрукавка до колен, из оленьей шкуры, шерстью внутрь, с двумя грубо прорезанными дырками для рук, вместо завязок схваченная оленьими жилами. Собственно, ради этой безрукавки олень и расстался с жизнью — ночи становились все холоднее, лапник не выручал, нужно было срочно что-то соображать.