Параллельные (СИ)

Он оживлённо болтал с Кариной по телефону, уверяя ту, что у нас всё более чем хорошо. И лишь по ночам во сне бессознательно звал мать."

"И я вдруг с некой долей удивления обнаружил, что больше не воспринимаю его робость как страх или оторопь, а скорее как осторожность и вдумчивость. К концу второй недели я начал видеть в нём смелость и стойкость, восхищаясь тем упорством, с которым он встречал каждый свой новый день, хотя казалось, что любой порыв ветра способен сломать его надвое. Но он не ломался, медленно и очень настойчиво пробираясь по заснеженной дорожке, ведущей к нужному корпусу медгородка, и отказываясь от предложенной помощи.

В общем, через две недели, сам того не подозревая, я улетал домой с ростками любви к этому космическому мальчику, которые уже во всю укоренялись в моём сердце.

Вторым моим открытием стало осознание, что я теперь в ответе не только за Егора, но и за Карину. Сейчас они были неотделимы друг от друга, напрямую завися от того, в каком состоянии пребывал второй представитель их диады.

— Ты должна лучше заботиться о себе, — коряво потребовал я у Павловой.

— Легко тебе говорить, — усмехнулась она, — раздавать указания и отчаливать восвояси. А моя жизнь — это Егор, и я не могу его оставлять.

— Ты перегибаешь. Он болен, но он смышлёный. Ты можешь нанять няню. Хотя бы на несколько часов в неделю.

— Зачем?

Пожал плечами.

— Ну, чем люди в свободное время занимаются? Встречаться с друзьями, ходить по магазинам, пить кофе…

Карина глянула на меня с затаённой печалью:

— Ты так ничего и не понял.

Спорить я не стал.

***

После моего памятного приезда нам с Егором потребовалась ещё не одна встреча, чтобы окончательно понять — мы постепенно врастали в жизни друг друга.

Через год я попросил у Карины вписать себя в свидетельство о его рождении. К тому времени мы уже научились неплохо так общаться и договариваться.

— Зачем? — удивилась она.

— Не хочу больше быть «маминым другом», — усмехнулся печально.

Отрицательно покачала головой.

— Подумай ещё.

— Нет, я всё решил…

Она пристально посмотрела мне в глаза и заключила:

— Хорошо, я согласна, но не ради тебя. А ради Егора. Он заслужил то, чтобы его признали.

Мы сколько угодно могли вести высокопарные речи, но истина неизменно сводилась к тому, что Егор был моим сыном, и я готов был это признать.

***

И всё бы ничего, если бы это не являлось очередным витком моей лжи Нине. Сотни раз я проигрывал наш разговор с ней, мои признания в том, что случилось и кто такой Егор. И при любом сценарии итог был один: она уходила — с презрением и ненавистью. Уже только от одной мысли об этом меня прошибал холодный пот. Было ли это трусостью? Безусловно. Но страх потерять её перевешивал все морально-этические доводы разума.