Платье цвета полуночи

— «Если рвать…» — раздражённо подсказала мать и ткнула её тростью.

— «Если рвать… — с трудом выговорила девушка. — Если рвать крапиву робко, жжёт крапива как огонь. Если храбро сжать крапиву — ляжет, словно шёлк, в ладонь. Так за доброту строптивец непокорством воздаёт. Но сожми крапиву крепче — покоряется народ»*.

Звенящий слезами голосок смолк. В зале воцарилась гробовая тишина. Все взгляды обратились на Летицию. Тиффани понадеялась про себя, что кто-нибудь забудется и зааплодирует, хотя тогда, скорее всего, наступит конец света. Но невеста только глянула на открытые рты и, зарыдав, убежала так быстро, как только могли нести её дорогие, но крайне непрактичные туфельки.

Каблучки лихорадочно простучали вверх по лестнице — и дверь с грохотом захлопнулась.

Тиффани медленно побрела прочь — не более чем тень в воздухе для любого, кто не даст себе труда приглядеться. Она покачала головой. Зачем ему это? Зачем, ради всего святого, Роланд это делает? Он мог бы жениться на ком угодно! Ну, конечно, не на самой Тиффани, но почему он выбрал эту — хорошо, постараемся не слишком вредничать! — эту тощую, кожа да кости, девчонку?

Отец её был герцог, мать — герцогиня, а сама она — непонятно что, гадкий утёнок, — ладно, будем великодушны, но она же действительно переваливается на ходу, как утка.

Ну что поделаешь, если это правда? Если приглядеться, видно, как она ступни наружу выворачивает.

И если на то пошло, так жуткая мамаша и плакса-дочка превосходят Роланда знатностью! Они официально имеют право унижать и третировать его!

Вот старый барон был совсем другим человеком. Ну да, ему нравилось, когда при встрече с ним дети кланялись или приседали в реверансе, зато он их всех знал по именам, помнил, когда и у кого день рождения, и был неизменно вежлив.

Тиффани до сих пор не забыла, как барон однажды остановил её и промолвил: «Пожалуйста, будь так добра, попроси отца ко мне зайти». Для человека настолько могущественного это прозвучало на диво учтиво и мягко.

Отец и мать, случалось, спорили о нём, полагая, что Тиффани мирно спит в своей кровати. В симфонию матрасных пружин вклинивались родительские голоса — мама с папой не то чтобы ссорились, но были к тому очень близки.

Отец говорил что-нибудь в духе: «Можешь твердить о его великодушии сколько угодно, только вот не говори мне, что его предки не выжимали из бедняков все соки!» А мать парировала: «В жизни не видела, чтоб он откуда-нибудь сок выжимал! В любом случае это было в незапамятные времена. Нам ведь нужен кто-то, кто мог бы нас защитить! Это же ясно как день!» А отец отвечал что-нибудь в духе: «Защитить от кого? От ещё одного дядьки с мечом? Сдаётся мне, мы бы и сами справились».