Под британским флагом

Как мичман, я бы получил призовыми примерно шестьсот пятьдесят пять фунтов, как пятый лейтенант — тысячу сто, а как штурман — тысячу двести двадцать. Попасть на фрегат мичманом теперь для меня практически невозможно. Надо чтобы капитан фрегата очень сильно захотел взять меня, а Дэвидж Гулд согласился на переход. Маловероятно и стать мичманом на «Бедфорде», несмотря на обещания капитана. Чтобы стать лейтенантом, надо сдать экзамен, а чтобы допустили к нему — прослужить несколько лет или заиметь протекцию. Зато попытаться сдать, точнее, попытаться провалить экзамены на штурмана я смогу через год — именно столько надо прослужить помощником, если нет подтверждения работы шкипером на купеческом судне.

Тогда появится еще и шанс попасть на фрегат, где, к тому же, морских лейтенантов два, а всего офицеров восемь-девять человек, а не одиннадцать и более, как на линейном корабле. Так что мне придется общаться с Дэвиджем Гулдом не менее одиннадцати месяцев без нескольких дней и получать от него характеристику-рекомендацию.

Матросы вытащили катер носом на берег, чтобы дамы не замочили ножки. Я помог дочерям капитана ступить на сушу, после чего провел их до дома.

Шли молча.

Лишь однажды девушки поздоровались со встречной женщиной в широкополой шляпой, с которой пучками свисали разноцветные ленты, после чего младшая произнесла, изображая детскую капризность:

— Хочу такую шляпку!

— Ребекка, веди себя прилично! — одернула старшая.

Семья капитана Гулда жила в двухэтажном каменном доме, крытом светло-коричневой черепицей. На первом этаже четыре узких окна, на втором — четыре более широких. Возле крыльца без навеса девушки остановились, старшая достала их красной матерчатой сумочки в форме сердца серебряный шиллинг и протянула мне, глядя при этом вбок.

Так понимаю, это мне компенсация за косметический недостаток.

Я не удержался и, улыбнувшись как можно милее, молвил на прекрасном французском языке:

— Мадмуазель, я, конечно, безобразный урод, но не слуга.

Дальше была пауза, во время которой лицо старшей сестры стало пунцовым, причем сперва лоб и подбородок, а потом уже щеки и нос. У младшей приоткрылся ротик, будто увидела заговорившее дерево. Несколько секунд Ребекка анализировала информацию (папина дочка!), после чего прыснула, пытаясь сдержать смех, а потом захохотала громко, заливисто, закрывая при этом рот двумя ладошками и наклонив голову.

Она смеялась так заразительно, что не удержался и я. Глядя на меня, начала улыбаться и старшая сестра.

Отсмеявшись, Ребекка размазала слезы по щекам и предложила на более приличном, чем у старшей, французском языке:

— Заходи, попьешь с нами чай.

Время было около пяти. Если поспешу, то успею попить на корабле.