Роковая Роксана

"

"- Вам бы это не понравилось? – приглушённо спросил граф, наклоняясь ко мне настолько близко, что его губы защекотали мой висок.

- Потрудитесь отодвинуться, - строго сказала я. Под обёрткой обнаружилась небольшая лакированная шкатулка с простой чёрной поверхностью, без рисунка. – Иначе мне придётся…

Я приоткрыла крышку, и почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Внутри шкатулки, в ворохе сухих лепестков чёрной розы лежала мёртвая птица. Крапивник со свёрнутой головой. Я смотрела на страдальчески приоткрытый клюв, на круглый глазик, подёрнутый мутной плёнкой, и музыка взвизгнула и оборвалась, всё вокруг потемнело, я запоздало дёрнула край корсажа, пытаясь сделать вздох, а потом рухнула куда-то с неимоверной высоты, в глухую черноту.

Глава 12

Когда я открыла глаза, сначала мне показалось, что обморок всё ещё продолжается, потому что было полутемно. И только спустя несколько секунд я поняла, что нахожусь в комнате, где горит только один светильник, закрытый ажурным металлическим колпаком, чтобы свет был мягким и рассеянным.

В моей памяти словно кто-то быстро перелистал журнал с картинками – англез с графом Бранчефорте, поцелуй руки, разговор с Эвереттом, граф шепчет мне на ухо, мёртвая птица…

Я смотрела в потолок, украшенный лепниной, и дышала полной грудью.

Впервые за вечер я дышала полной грудью. Ох уж эта Стелла с её «затянем на дюйм потуже»! Какое всё-таки мучение – тонкая талия. Или видимость тонкой талии. Отличная, кстати, тема для следующей статьи господина Ронбери. Если некий граф не присвоит себе этот псевдоним.

Положив руку на грудь, я обнаружила, что корсет на мне расшнурован, а платье спущено почти до локтей.

Вот, наверное, все перепугались… Надеюсь, платье не разрезали… Оно красивое… Жаль будет его испортить… Мама отдала за него десять золотых… А ещё ткань… А чулки стоят – две серебряных монеты пара… Они чёрные, с продольными полосками… И такие мягкие…

Почему это мне подумалось про чулки?

Чувства возвращались медленно, и только сейчас я сообразила, что на моём колене лежит чья-то ладонь – от неё было тепло, спокойно, и как-то особенно уютно. Я бы не возражала, если бы ладонь лежала на моём колене и дальше, но она тихонько сдвинулась – чуть выше, ещё выше… Задела атласную подвязку, а потом, помедлив, коснулась обнажённой кожи над краем чулка.

Нет, я зря посчитала ладонь тёплой. Сейчас она была горячей, обжигающе горячей. И от этого прикосновения было всё так же уютно, но ещё и… волнительно.

Немного повернув голову и оторвавшись от созерцания потолка, я обнаружила, что лежу на постели, с подложенными под голову, спину и локти подушками, в полумраке незнакомой комнаты – очень кокетливой, с оборочками и приколотыми сухими цветами на закрытых шторах.